Америка в романе В. Набокова «Лолита»

Марина Носкович

Двадцатилетнее пребывание В. Набокова в Америке, начавшееся 28 мая 1940 года, на всем протяжении было сопряжено с типичны-ми для эмигрантской жизни проблемами. Выпускник кембриджско-го Тринити Колледжа преподавал в Стэнфордском и Корнельском университетах, обучал русскому языку и литературе, как он сам говорил, «сынов и дочерей промышленной Америки»1. Летнее свободное время он проводил в поездках по огромному континенту, не переставая писать, и ловил бабочек, что было связано с его работой в Музее сравнительной зоологии при Гарвардском университете. Как бы ни настаивал Набоков последние 20 лет своей жизни, что он не русский, а американский писатель, это, пожалуй, всего лишь одна из его масок. В интервью Альдену Виману 1969 г. Набоков сказал: «Америка — единственная страна, где я чувствую себя интеллектуально и эмоционально дома…»). Тем не менее следует помнить, что за 20 лет Набоков возвращался в Америку лишь дважды, причем его «изгнание» было добровольным. Именно «Лолита» дала Набокову возможность оставить преподавательскую деятельность и, в сущности, покинуть Америку.

Если образ самой Лолиты вызвал противоречивые отзывы критиков, то в целом роман был прочитан как острая сатира на американский образ жизни. Особенно|подчеркивалось «поражение героя-мечтателя в столкновении с коррумпированной Америкой»2, отмечалась «критика филистерства и потребительства среднего класса». Чем бы ни было вызвано это| нежелание возвращаться в Америку, отметим, что обвинения в «антиамериканизме» «Лолиты» Набоков отрицал довольно резко. В «|Послесловии к американскому изданию 1958 года» он писал: «Обвиняли «Лолиту» и в антиамериканизме. Это меня огорчает гораздо больше, чем идиотский упрек в безнравственности»3.

И в «Лолите», и в «Пнине» описание Америки сделано извне, так, как видели и описывали ее иностранцы. В «Лолите» В. Набоков говорит, что не хочет «бросать тень на американскую глушь». Он называет ее «лирической, эпической, но никогда не Аркадией», несмотря на красоту, даже на то, что она похожа чем-то на Россию: то тропинка «подловато виляет», то в новой Англии «кислая весна». Европа, должно быть, роднее и ближе. Гумберт Гум-берт, отец которого был «швейцарским гражданином, полуфранцузом — полуавстрийцем, с Дунайской прожилкой» (17-18), а мать -англичанкой, его среднеевропейская жена Валечка, ее русский муж перемещаются в Америку. Они ищут новой, лучшей жизни, материального благополучия. Гумберт спасается от «чудовищной двойственности» (65) своей жизни, но, в принципе, это не так уж важно. Важно то, что Америка и главному герою, и прочим персонажам представляется из Европы неким волшебным краем. Важно и то, что всех постигает разочарована: Валечка с мужем вынуждены участвовать в унизительном эксперименте, да и представления Гум-берта Гумберта об Америке как о Стране «розовых детей и громадных деревьев» (73) тоже, как выясняется, не соответствуют действительности. Иными словами, представления Гумберта Гумберта об Америке как «королевстве у моря», именно так должен был называться роман, рушатся, как и воображаемая им «нимфеточ-ная» прелесть «Лолиты».

Жизнь, естественность, словом, все то, что делало Америку привлекательной для европейцев, ушло. Схематический пейзаж втягивает людей, деформирует их, загоняет в рамки стандарта. Искусство вытеснено ремеслом вульгарного свойства, память — клише («…вполне современная изба, смело подделывающаяся под былую избу, где родился Линкольн» (188)), образование — сводом правил практического поведения. Бердслейская женская гимназия описана так: «Мы не особенно стремимся к тому, чтобы наши ученицы становились книжными червями или умели отбарабанить названия всех европейских столиц, — которых все равно никто не знает, — или там знали бы наизусть годы забытых сражений. Хотя мы и пользуемся некоторыми методами формального образования, нас больше занимает коммуникация, чем композиция, т. е. как бы мы ни уважали Шекспира и других, мы хотим, чтобы наши девочки свободно сообщались с живым миром вокруг них, вместо того, чтобы углубляться в заплесневелые фолианты» (218).

Гумберт Гумберт вместе с Лолитой двигаются на Юг, до Флориды, отклоняются на Запад, до тихоокеанского побережья, потом — на Север, до канадской границы, и возвращаются в исходную точку -Новую Англию. Всюду, по всей стране они сталкиваются с одним и тем же: «Нам стал знаком странный человеческий придорожник, «Гитчгайкер», ждущий, чтобы его подобрала попутная машина, и его многие подвиды и разновидности: скромный солдатик, одетый с иголочки и спокойно стоящий, спокойно сознающий прогонную выгоду защитного цвета формы; школьник, желающий проехать два квартала; убийца, желающий проехать две тысячи миль; таинственный нервный пожилой господин с новеньким чемоданом и подстриженными усиками; тройка оптимистических мексиканцев; студент, выставляющий напоказ следы каникульной черной работы столь же гордо, как имя знаменитого университета, вытканное спереди на его фуфайке; безнадежная дама в непоправимо испортившемся автомобиле; бескровные, чеканно очерченные лица, глянцевитые волосы и бегающие глаза молодых негодяев в крикливых одеждах… или сумрачного вида коммивояжер, страдающий прихотливым извращением» (196- 197).

Мы столкнемся и с мимолетным оценочным (в пользу Европы) сравнением — воспоминанием: «Я не спеша съел свою ложку супа, вытер губы розовой бумажкой (О, прохладное тонкое полотно столового белья в моей Миране!)» (114). Или: «Эльфинстон (он у них тонкий, но страшный) был — да и остался таким, надеюсь — преми-ленький городок. Он напоминал, знаете, макет — своими аккуратными деревцами из зеленой ваты и домиками под красными крышами, планомерно разбросанными по паркету долины…» (302). «ART, не «искусство» по-английски, а [Американская Рефриджераторская Транзитная» фирма» (195). Таких примеров можно привести множество. Но в тоже время нельзя [игнорировать и следующую фразу:

«Мы в общем ничего не видали. И сегодня я ловлю себя на мысли, что наше длинное путешествие всего лишь осквернило извилистой полосой слизи прекрасную, доверчивую, мечтательную, огромную страну, которая задним числом свелась к коллекции потрепанных карт, разваливающихся путеводителей, старых шин…» (216). К этому противоречию мы еще вернемся, а сейчас обратимся к образу главной героини.

«…Один во всех других смыслах умный читатель, перелистав первую часть «Лолиты», определил ее тему так: «старая Европа развращающая молодую Америку», — между тем как другой чтец увидел в книге «Молодую Америку, развращающую старую Ев-ропу» («Послесловие к америкг некому изданию 1958 года») (381). Таким образом, можно сказать, что начало двусмысленным тол-кованиям романа положил сам В. Набоков. Лолита определяется как «идеальный потребитель, субъект и объект каждого подлого плаката» (183), к ней «обращались рекламы» — она воплощение американской массовой культуры. Американская культура, как и Лолита, сочетает в себе «прямодушие и лукавство, грацию и вульгарность» (182). Все, что говорится о Лолите, связано с фун- кционированием в массовом сознании шаблонов, стереотипов и образцов поведения. Станислав Лем увидел в Лолите «инфантильность цивилизации, «напичканной комиксово — пепперминто-во — рекламным барахлом»4. Но Лолита не столько жертва маcco-. вой культуры, сколько ее порождение. На эту обратную связь указывает Шарлотта Гейз, когда говорит: «Моя капризница видит себя звездочкой экрана, я же вижу в ней здорового, крепкого, но удивительно некрасивого подростка. Вот это, я думаю,лежит в корне наших затруднений» (83) .

Шарлотту Гумберт Гумберт эпределяет как «слабый раствор

Марлены Дитрих» (50), неизвестный говорит Гумберту Гумберту о Лолите, что ее мать.была знаменитой актрисой;погибшей при крушении самолета. Марлен Дитрих внесла в американское киноискусство тип европейской «i’emme fatale». Эта исходная мо-дель женской красоты трансформировалась в эфемерную блондинку с ангельским лицом и душой дьявола. К 40-М годам популярным становится женское воплощение спортивного образа жизни (сцена игры в теннис, исполненная в эстетике рекламного клипа — неплохой пример). В тридцатые годы пришла мода на детей-кинозвезд, период так называемой «подростковой тирании». Лолита и ее ровесники ведут себя «дерзко и вызывающе», в них уже нет ничего от Марлен Дитрих, какой она была в «Голубом ангеле». Лолита заранее знает, что если Гумберт Гумберт захочет ее поцеловать, она «это позволит и даже прикроет глаза по всем правилам Голливуда» (95). Но как писал Б. Розенберг, «Америка в равной степени как несет, так и не несет ответственность за явления массовой культуры, ибо, нет ничего такого в нашем национальном характере, что делает нас особенно уязвимыми»5. Таким образом, идея Чеслава Андрушко6, склонного как раз символически толковать роман, не как столкновение Европы и Америки, а как противопоставление элитарной и массовой культур, не представляется убедительной.

И как это ни парадоксально, никакой Америки в романе нет, а значит и нет противоречий в толковании смысла романа. Весь роман — не более чем тщательно построенные декорации. Подтверждения находим и в тексте, и, собственно, в словах Набокова все в том же «Предисловии к американскому изданию 1958 года»: «Движимый техническими соображениями, …я соорудил некоторое количество северо-американских декораций, (курсив наш — М.Н.) Мне необходима была вдохновительная обстановка. Нет ничего на свете вдохновительнее мещанской вульгарности. Но в смысле мещанской вульгарности нет никакой коренной разницы между бытом старого света и бытом нового. Любой пролетарий из Чикаго может быть так же буржуазен, как любой английский лорд. Я выбрал американские «мотели» вместо швейцарских гостиниц или французских харчевен только потому, что стараюсь быть американским писателем… кроме того, как знают мои эмигрантские читатели, некогда мною построенные площади и балконы — русские, английские, немецкие, французские, — столь же прихотливы и субъективны, как мой новый макет» (383). Не зря Гумберт Гумберт такого смешанного происхождения. Под американским псевдонимом (и не только американским: Лолита -Долорес — Доллинька) выступает целый мир, столь ненавидимый Набоковым, «чугунно-решетчатый мир причин следствий, в котором национальные и географические приметы имеют лишь второстепенное значение». Унылый мир, подчиненный определенным правилам и не допускающий их нарушения. Мир становится игрушечным, кукольным.

Напомню уже приведенное мной описание городка Эльфин-стона, представленное как декорации среднего качества. Через пять лет после начала своего путешествия Гумберт Гумберт возвращается в Рамсдель, где с тex пор ничего не изменилось, все то же самое: «преспокойно воскресшую мисс Визави племянницы выкатили на веранду, точно эта веранда была ложей, а я актером» (353). Эта фраза Гумберта Гумберта особенно важна, поскольку в ней он признается, что перестал быть творцом. Невольно напрашивается аналогия со сценой из романа В. Набокова «Приглашение на казнь»: когда Цинцинната Ц. везут к месту казни, мир начинает рушиться как декорации к спектаклю. Уны- лый мир, подчиненный определенным правилам и не допускающий их нарушения, становится игрушечным и распадается. Похоже, мы сталкиваемся в «Лолите» с тем же самым приемом, характерным для творчества Б. Набокова. На это указывал и В. Ходасевич в статье, посвященной «Приглашению на казнь»: в романе «нет реальной жизни, как нет и реальных персонажей, заисключением Цинцинната. Все прочее — только игра декораторов-эльфов. Игра приемов и образов, заполняющих творческое сознание или, лучше сказать, творческий бред Цинцинната. С окончанием их игры повесть обрывается»7.

Таким образом, как нам кажется, ни о какой реальной Америке в романе «Лолита» говорить не приходится. Мы просто имеем дело с достаточно характерным для творчества В. Набокова приемом своего рода театрализадии, когда место действия, обстановка, атмосфера произведем я значения не имеют, а выстраива- ются как декорации, на фоне которых и разворачивается действие, которое может быть перенесено, в сущности, куда угодно.

Примечания

1. Kennedy D. On the Road. //New Statesman and Society. 1992,10 Jan. Vol. 5. P. 38.

2. Maddox L. Nabokov’s Novels it English. L., 1983. P. 66.

3. Набоков В. О книге, озаглавленной «Лолита» // Набоков В. Собрание сочинений американского периода. СПб.: Симпозиум, 1997. Т. 2. С. 382. (В дальнейшем роман и «Предисловие» цитируются по этому изданию, указываться будут только страницы в скобках в тексте статьи).

4. Лем С. Лолита, или Ставрогин и Беатриче: (Эссе 1962 года)//Лит Обозрение. 1992. №1. С. 75-85.

5. Rosenberg D. Mass culture. NY, 1957. P. 11,

6. Андрушко Ч. Америка в «Лолите» В.Набокова. // Филологические записки. Воронеж, 1996, вып. 7. С. 82-91.

7. Ходасевич В. О Сирине. // Возрождение.- Париж, 1937. 13 февраля. С, 9.