Инна Броуде «Лолита»

Набоковский роман «Лолита» начисто лишен кинематографической плоти. В нем практически отсутствуют диалоги, которые обычно становятся основой сценария, а описательность лишает основных героев, и особенно Лолиту, поведенческих реалий, так что их надо «заново» — на сценарно-кинематографическом уровне — создавать. Роман многослоен. Он — пародия на сюжеты-инцесты с парадоксальными связками и ирреальной логикой, налицо черты плутовского романа, детектива, лирической прозы. Реальное и воображаемое в нем слиты, пародия прикрывается романтичным и разъедается ироничным… Шарлотта невероятно мешает Гумберту Гумберту, и вот результат — она погибает под колесами автомобиля. Подстроено Гумбертом? Отнюдь. Сконструировано Набоковым. Стареющий профессор Гумберт Гумберт днями и ночами мечтает о девочке-нимфетке Лолите, но фактически это она соблазняет его. В течение двух лет Гумберт тщательно охраняет Лолиту от ее сверстников и молодых мужчин, но в конце концов — именно она сбегает от него, и не с юным красавцем-принцем, а пожилым развратником, и при этом ловко обводит бедолагу Гумберта вокруг пальца. Набоков — мастер. Он заставляет нас поверить во всю эту белиберду, оживляя картонные фигуры расхожих героев настоящими человеческими страстями.

Режиссер Адриан Лайн и сценарист Джерри Кэрол увидели в «Лолите» историю трагической любви 37-летнего мужчины к 12-летней девочке. Обращаясь с текстом, что называется трепетно и нежно, они внимательно следуют за ним, оживляя «рассужденческих» героев рельефными набоковскими деталями. Гумберт из бровастого 14-летнего мальчика превращается в бровастого мужчину; Лолита тщательно и долго чистит зубы (единственное, что кроме комиксов занимает ее надолго и всерьез); Шарлотта демонстрирует будущему квартиранту ванную, где висят ее мокрые штанишки, с которых отвратительно и нудно капает вода. Конечно, жаль, что многое не вошло (и не могло войти!), но фильм от этого, парадоксальным образом, выиграл: он сфокусирован и прочно выстроен. Следуя за текстом и убирая те «ветки и веточки», которые мешали бы расти основному стволу, авторы не впадают и в другую крайность: буквального его прочтения. Им удается передать не только тональность набоковского текста — пейзажами, музыкой, «авторским» чтением (может быть, чуть сентиментальней, чем хотелось бы!) — но и двойственность (тройственность и так далее) смыслов происходящего на наших глазах действа.

Нам является Лолита гумбертовская: чудо природы, миловидная, подвижная, солнечная девочка, источающая неземную прелесть. И Лолита, которую с усмешкой разглядывает Набоков из-за плеча своего героя: неряшливая, с замазанными помадой губами, жующая жвачку, жадная до развлечений, продуманно лгущая, с повадками малолетней шпаны. И ту, и другую Гумберт знает, но первую считает светом своей жизни. Вторая — не очень интересует его. А третья, плачущая в подушку в темноте засиженного мухами номера, пугает Гумберта. Он слышит ее всхлипы, но тенью отходит в сторону. Для меня — это один из наиболее сильных эпизодов. Он длится — секунды (подготовленный мельканием гостиничных номеров, трясущихся кроватей, переездами, так похожими на бегство), но вызывает ощущение, нет, не жалости, а такого нелепо устроенного несчастья, бездомности, лишенности, что Гумберт Гумберт, выбравший «нравственную гигиену невмешательства», окончательно превращается в «пятиногое чудовище», жестокое и низкое.

Джереми Айронс, играющий Гумберта, ни в коей мере не упрощает созданный Набоковым характер. Это Набоков — и совершенно специально — вводит нас в заблуждение рассказами Гумберта о своей красоте, европейской утонченности и редкой учености, которая сводится к писанию никому не нужного учебника по французской литературе для американских студентов. Гумберт — порядком опустошенный человек, и таким он и выглядит в трактовке Айронса: с тревожным бегающим взглядом, замученный собственным воображением, плохо себя понимающий. В нем есть изысканность, «старосветская» учтивость, внешняя доброжелательность и робость, но все это сгорает в «огненном хаосе» воплощенного в реальность «нимфоманства», его преступного сумасшествия.

— Beautiful, beautiful! — восклицает зачарованный Гумберт, когда в первый раз видит Лолиту в тенистом саду, и много раз его голос, глаза, губы, руки будут выражать этот неземной восторг.

— I am sorry, I am sorry! — другой рефрен, который возникает в начале фильма и усиливается по его ходу, чтобы достичь в конце трагической ноты.

Конечно, Гумберт еще и жертва. Доминик Свэйн удивительно точно сыграла Лолитино «прямодушие и лукавство, грацию и вульгарность, серую хмурь и розовую прыть». Лайн и здесь ничего не придумывает: Лолита не дает прохода новому жильцу. Но ее, по всем правилам Голливуда, поцелуи, так же, как и детская развращенность, — любопытства ради. «Это для нее так же просто, как двойная порция сливочного мороженого с горячим шоколадным соусом…». И интеллектуальный европеец Гумберт Гумберт своим звериным чутьем улавливает это. Позже, когда ему надо держать «малолетнюю наложницу в покорном состоянии и сносном настроении», он вводит целую систему проверок, запретов, слежек, денежных поощрений, по сути взяток. (Замечательна сцена «торговли», в ней все разыгрывается словно по нотам. Но Лолита ведет себя отстраненно и умело — как кинематографическая дива, а Гумберт — как влюбленный болван.)

Самое потрясающее, что Лолита не возражает против роли наложницы, она всего-навсего отказывается быть притесненной школьницей-подростком. Об этом — одна из ключевых сцен фильма: ссора Гумберта и Лолиты. Лолита в белой кофточке, тоненькая, нежная, с дивными молочными усиками над верхней губой (примерные американские девочки всегда пьют полезное молоко!) — сама невинность, сошедшая с рекламы. Но как виртуозно лгущая! И Гумберт Гумберт, затравленный собственными страхами, грозный и жалкий, готовый карать и бросаться на колени. Он требует ответа. И получает его. Мне трудно было предположить в этой тонкорукой девочке такой взрыв ненависти, жестокости и отчаяния. Но они накапливаются по ходу фильма — медленно, исподволь, с нарастающим напряжением, как накапливается и Лолитин жизненный опыт. И Гумберт — его источник: не у него ли подучилась она беспомощным улыбкам и ловким манипуляциям, которые выглядят так естественно и невинно. Ей теперь не страшен ни один взрослый, даже такой как Клэр Куилти.

Куилти… Как естественно рифмуется: Quilt-guilty. Нет ничего удивительного, что Лолиточка отдала свое сердце «американскому Метерлинку», лихо кроящему свои пьески из чужого, наворованного то тут и то там… Он был, как признается она сама, единственным мужчиной, от которого она была без ума. Куилти воплощал для нее весь тот волшебный, читай — голливудский, мир, к которому не может не стремиться девочка с шаблонным «до противного» внутренним обликом. Конечно, ей виделось, что Куилти освободит ее из-под невыносимого «отцовского» надзора, но кроме этого ощущала в нем гения, да-да — гения, то есть человека, видящего насквозь. Не то что этот Гумберт Гумберт.

Для Гумберта Куилти — зло. Потому что он не любит Лолиту и уводит ее. Потому что бездуховен, вульгарен, пошл и играет на Лолитиной вульгарности, бездуховности и пошлости. В фильме Куилти (Фрэнк Лангелла) подается то через жирненькую руку, поигрывающую собачьим поводком, то через модные дорогие, очень вызывающего вида ботинки, то в облаке сигаретного дыма… Рассмотреть его по-настоящему мы можем только в сцене убийства. И, надо сказать, он — омерзителен.

Куилти — двойник Гумберта. Для кульминационного эпизода они как бы обмениваются одеждой: Куилти, который всегда ходит в черном, надевает a la гумбертовский халат, а Гумберт облачается во все черное. Убийство Куилти — одна из двух сцен в фильме, которая кажется мне неудачной (другая, менее важная, — в больнице, когда разъяренный Гумберт уж слишком долго стучит головой безвинного доктора по полу). В ней есть некий кровожадный перебор, эксцентричная физиологичность. В романе они приглушаются ироничной словесной игрой. «Большой розовый пузырь, чем-то напоминающий детство…» — пишет Набоков. На экране — пузырь этот получился каким-то маленьким, никакого детства не напоминает и выглядит ужасающе…

Возможно, что именно по контрасту гумбертовское раскаяние — рядом с громкой и несдержанной сценой убийства — выглядит в фильме тише, обыденнее, где-то на грани «сонной реальности». Но и кинематографический Гумберт Гумберт понимает и признает, что нарушил человеческий закон. Его езда по «неправильной» стороне дороги — с этого начинается фильм и этим заканчивается — не только результат потрясения. Это почти графическое подтверждение, что он поехал не туда, не в ту сторону, вопреки жизни.

Гумберт не раскаивается в убийстве Куилти. Он раскаивается в другом, что он разбил жизнь девочке по имени Долорес Гейз. Удивительно, что Набокова обвиняли, в особенности из-за «Лолиты», в отказе от нравственного в угоду эстетическому. Для меня это до сих пор загадка: как можно было не «заметить» многостраничного гумбертовского «плача», его таких искренних слез.

Роман устроен так, что только в самом конце его мы понимаем, что Гумберт Гумберт, загипнотизировавший себя собственными теориями, прозревает: оказывается, он любил не нимфетку-демона, а Лолиту — обыкновенную, да еще и с первого взгляда, «с извечного взгляда».

Фильм сделан по-другому. Еще задолго до его конца — и в этом мне видится кинематографическое решение в стиле Лайна — мы постепенно, от эпизода к эпизоду, постигаем, как отчаянно заблуждается изысканный профессор. В простой человеческой любви — не только его удел, но и кара. Как это часто бывает в детективах, бедный герой все еще мечется в поисках разгадки, которая всем, в том числе и зрителям, давно очевидна. И прозревает ее самым последним.

Да и Лолиточкино равнодушие к иностранному профессору — вовсе для нас, зрителей, не тайна. Ее игривость, поцелуи, жеманство и кокетство — и с каждым кадром это все очевиднее — лишь бедные уловки игры «по правилам». В последней встрече с Гумбертом повзрослевшая Лолита, вспомнив о Куилти, вспыхивает и оживляется. И недоуменно вскидывает бровь на вопрос Гумберта: «А как же он? Любила ли она его?» Ее ответ — пренебрежительное молчание. Что уж тут можно сказать? Разве он сам не понимает! «Лолита» — история трагической любви, вернее — трагедия неразделенной любви. Так у Набокова. Так — и у Лайна.

Инна Броуде (Бостон)
Лолита
«Вестник» №5(212), 2 марта 1999