Под знаком Тельца

Сегодня (22 апреля 1999 г) исполняется 100 лет со дня рождения Владимира Набокова и 275 — со дня рождения Иммануила Канта Термоядерные шары, украшающие внутреннюю поверхность земного ночного неба, образуют на ней, как известно, 88 узоров, именуемых созвездиями. Ровно дюжина таких условных рисунков как бы размечает неподвижный в мировом пространстве циферблат, по которому кружит против часовой стрелки — невидимая, невообразимая годовая, с нашим Солнцем на острие. Циферблат называется Зодиаком. А несуществующая стрелка, надо заметить, вечно отстает: за каждые 70 лет — почти на градус, так что если, к примеру, пару тысяч лет назад 22 апреля Солнце находилось в созвездии Тельца, то сегодня мы все еще, так сказать, пребываем среди светил Овна. Тем не менее астрология, не оглядываясь на рассудительную младшую сестру, по-прежнему помечает человека, родившегося в этот день, стилизованным изображением самца коровы и записывает в гороскопе: чувственный, меланхолический, боится бедности — — всякую такую чепуху.

Знаменитейшим Тельцом данной планеты считается пока Владимир Ленин — едва ли не всяк сущий на ней язык употребляет это имя. — Слух о Шекспире прошел не повсюду. Что уж говорить об Иммануиле Канте! Не много читателей найдет он среди потомков. Да, похоже, что и до сих пор всего один был у него восторженный поклонник — убитый на дуэли, а впрочем, и не существовавший никогда русский поэт Владимир Ленский — но и об этом персонаже комментатор Набоков говорит, что вряд ли юноша читал «Критику чистого разума» или «Критику практического разума», или «Критику способности суждения» — скорей, увлекся Кантом понаслышке, по книжке M-me де Сталь, где поверхностный (тоже с чужих слов) пересказ нескольких фраз.

Кант виноват, конечно, сам: никогда столь ясный ум не изъяснялся так неразборчиво. Но он был плохим писателем не оттого, что не имел таланта, — в некоторых отступлениях, как бы в скобках, он позволял себе слог настоящий — а потому что преследовал единственную цель: чтобы строй предложения полностью воспроизводил ход логических операций и чтобы слова маршировали, как прусские солдаты, как символы алгебры!

Он, видите ли, был испытатель ума: если всецело довериться этой сверкающей машине и запустить ее на полную мощность — сумеем ли мы самим себе членораздельно и неопровержимо доказать — ничего не присочиняя! — возможность существования Бога, бессмертия и свободы, главное — свободы?

Потратив целую жизнь, причем отказавшись для пользы дела от многих склонностей и утех, Кант выявил за реальностью, данной нам в ощущениях и мыслях, еще одну, совсем другую. Он доказал — или решил, будто доказал — что пространство и время — просто шарниры мышления, вроде грамматических падежей, или, скажем, наклонений, — а подлинное бытие (где свобода!) непредставимо — находится в ином измерении, уму недоступном, — но ум все же вправе утверждать, что это подлинное бытие достоверно: ведь оттуда постоянно поступает некий сигнал. Ум смотрится в себя, это как бы шар, изнутри зеркальный; но в нем пылает точка свободы — тайный голос извне… Короче, как можно короче говоря: свободны — и вхожи в настоящее, вечное бытие — герой в момент подвига и, быть может, гений в трансе вдохновения.

Пересказ донельзя приблизительный. Но именно распространяясь в пересказах (разумеется, получше моего, хотя бывали и похуже), несколько идей Канта как бы инкогнито внедрились в интеллектуальную веру так называемого Серебряного века. Например, Елена Ивановна Набокова, как пишет ее сын в «Других берегах», «верила, что единственно доступное земной душе — это ловить далеко впереди, сквозь туман и грезу жизни, проблеск чего-то настоящего». А фразой раньше главный тезис неназванного кенигсбергского мудреца изложен еще точней: «Ее простая и невинная вера одинаково принимала и существование вечного, и невозможность осмыслить его в условиях временного». Как видим, Ленского в Геттингене действительно учили хуже, чем Набокова столетие спустя в Кембридже.

Владимир Набоков был гений, сын героя. Жизнь посвятил игре ума с иллюзиями пространства и времени — сочинению задач о Боге, бессмертии, свободе. Его жанр — философская сказка (наподобие «Простодушного» — повести Вольтера или «Кроткой» Достоевского). В его прозе авторский замысел захватывает читателя сильней, чем судьба персонажей. Метафизические проблемы решаются средствами стиля, чрезвычайно изощренными. Тональность повествования определяется особенной, специально выведенной для каждого сюжета формулой соединения трех элементов, а именно: вдохновения, отчаяния, иронии. Тут становится очевидным, что вдохновение, как и отчаяние, — в ближайшем родстве с безумием. Не найдя выхода в подвиге либо шедевре, вдохновение превращает человека в безумца — как правило, несчастного. Ведь поэтический, скажем, дар отличается от самых тяжких случаев мании преследования — только светом счастья.

«В этих случаях — очень редких — больной воображает, будто все, что происходит вокруг, содержит скрытые намеки на его существо и существование. Он исключает из заговора реальных людей — потому что считает себя умнее всех прочих. Мир явлений тайно следует за ним, куда бы он ни направлялся. Облака в звездном небе медленными знаками сообщают друг другу немыслимо доскональные сведения о нем. При наступлении ночи деревья, темно жестикулируя, беседуют на языке глухонемых о его сокровеннейших мыслях. Камушки, пятна, блики солнца, складываясь в узоры, каким-то ужасным образом составляют послания, которые он обязан перехватить. Все сущее — шифр, и он — тема всего…»

Люди Набокова живут в мире, насквозь прорифмованном совпадениями. При этом кое-кто из них страдает еще и от — как бы сказать — суверенодефицита: не чувствуют, что живут, — не верят в собственную реальность. И, тщетно спасаясь от безумия, тень влюбляется преступно и смертельно в какое-нибудь мнимое отражение. Роман «Отчаяние», например: похоть рассудка внушает человеку навязчивую, невозможную идею — уничтожить воображаемого двойника — просто за то, что он-то вправду живой, к тому же ведь это все равно что самого себя увидеть мертвым, все равно, что сказать: я мертв — следовательно, существую. Трактат о свободе небытия, причем авторствующий персонаж передразнивает «небытного Бога».

Иные герои, напротив, обладают частицей подлинного бытия, неуничтожимой, что бы с ними ни случилось, — а случается с ними главным образом ужасное, и автор, как врио другого Творца, вынужден их выручать, используя силы воображения, — «которые и являются в конечном счете силами добра».

Впрочем, победы он не дает никому, все романы кончаются вничью: персонаж просто уходит на наших глазах в другое измерение, то есть в другой стилистический ряд.

Набоков и сам поступил так же: скрылся в текстах, выхваляя «прозрачность и прочность такой необычайной гробницы».

О Канте позаботились другие, — точней — Судьба в лице благодарного человечества: космополит? сочинитель трактата о вечном мире? — стерт его город с карты, и могила разорена.

Тельцы — невнятно сказано в старинном руководстве — соль земли: «потому что нет в ней никакой сладости».

Самуил ЛУРЬЕ Сегодня исполняется 100 лет со дня рождения Владимира Набокова и 275 — со дня рождения Иммануила Канта Под знаком Тельца Термоядерные шары, украшающие внутреннюю поверхность земного ночного неба, образуют на ней, как известно, 88 узоров, именуемых созвездиями. Ровно дюжина таких условных рисунков как бы размечает неподвижный в мировом пространстве циферблат, по которому кружит против часовой стрелки — невидимая, невообразимая годовая, с нашим Солнцем на острие. Циферблат называется Зодиаком. А несуществующая стрелка, надо заметить, вечно отстает: за каждые 70 лет — почти на градус, так что если, к примеру, пару тысяч лет назад 22 апреля Солнце находилось в созвездии Тельца, то сегодня мы все еще, так сказать, пребываем среди светил Овна. Тем не менее астрология, не оглядываясь на рассудительную младшую сестру, по-прежнему помечает человека, родившегося в этот день, стилизованным изображением самца коровы и записывает в гороскопе: чувственный, меланхолический, боится бедности — — всякую такую чепуху.

Знаменитейшим Тельцом данной планеты считается пока Владимир Ленин — едва ли не всяк сущий на ней язык употребляет это имя. — Слух о Шекспире прошел не повсюду. Что уж говорить об Иммануиле Канте! Не много читателей найдет он среди потомков. Да, похоже, что и до сих пор всего один был у него восторженный поклонник — убитый на дуэли, а впрочем, и не существовавший никогда русский поэт Владимир Ленский — но и об этом персонаже комментатор Набоков говорит, что вряд ли юноша читал «Критику чистого разума» или «Критику практического разума», или «Критику способности суждения» — скорей, увлекся Кантом понаслышке, по книжке M-me де Сталь, где поверхностный (тоже с чужих слов) пересказ нескольких фраз.

Кант виноват, конечно, сам: никогда столь ясный ум не изъяснялся так неразборчиво. Но он был плохим писателем не оттого, что не имел таланта, — в некоторых отступлениях, как бы в скобках, он позволял себе слог настоящий — а потому что преследовал единственную цель: чтобы строй предложения полностью воспроизводил ход логических операций и чтобы слова маршировали, как прусские солдаты, как символы алгебры!

Он, видите ли, был испытатель ума: если всецело довериться этой сверкающей машине и запустить ее на полную мощность — сумеем ли мы самим себе членораздельно и неопровержимо доказать — ничего не присочиняя! — возможность существования Бога, бессмертия и свободы, главное — свободы?

Потратив целую жизнь, причем отказавшись для пользы дела от многих склонностей и утех, Кант выявил за реальностью, данной нам в ощущениях и мыслях, еще одну, совсем другую. Он доказал — или решил, будто доказал — что пространство и время — просто шарниры мышления, вроде грамматических падежей, или, скажем, наклонений, — а подлинное бытие (где свобода!) непредставимо — находится в ином измерении, уму недоступном, — но ум все же вправе утверждать, что это подлинное бытие достоверно: ведь оттуда постоянно поступает некий сигнал. Ум смотрится в себя, это как бы шар, изнутри зеркальный; но в нем пылает точка свободы — тайный голос извне… Короче, как можно короче говоря: свободны — и вхожи в настоящее, вечное бытие — герой в момент подвига и, быть может, гений в трансе вдохновения.

Пересказ донельзя приблизительный. Но именно распространяясь в пересказах (разумеется, получше моего, хотя бывали и похуже), несколько идей Канта как бы инкогнито внедрились в интеллектуальную веру так называемого Серебряного века. Например, Елена Ивановна Набокова, как пишет ее сын в «Других берегах», «верила, что единственно доступное земной душе — это ловить далеко впереди, сквозь туман и грезу жизни, проблеск чего-то настоящего». А фразой раньше главный тезис неназванного кенигсбергского мудреца изложен еще точней: «Ее простая и невинная вера одинаково принимала и существование вечного, и невозможность осмыслить его в условиях временного». Как видим, Ленского в Геттингене действительно учили хуже, чем Набокова столетие спустя в Кембридже.

Владимир Набоков был гений, сын героя. Жизнь посвятил игре ума с иллюзиями пространства и времени — сочинению задач о Боге, бессмертии, свободе. Его жанр — философская сказка (наподобие «Простодушного» — повести Вольтера или «Кроткой» Достоевского). В его прозе авторский замысел захватывает читателя сильней, чем судьба персонажей. Метафизические проблемы решаются средствами стиля, чрезвычайно изощренными. Тональность повествования определяется особенной, специально выведенной для каждого сюжета формулой соединения трех элементов, а именно: вдохновения, отчаяния, иронии. Тут становится очевидным, что вдохновение, как и отчаяние, — в ближайшем родстве с безумием. Не найдя выхода в подвиге либо шедевре, вдохновение превращает человека в безумца — как правило, несчастного. Ведь поэтический, скажем, дар отличается от самых тяжких случаев мании преследования — только светом счастья.

«В этих случаях — очень редких — больной воображает, будто все, что происходит вокруг, содержит скрытые намеки на его существо и существование. Он исключает из заговора реальных людей — потому что считает себя умнее всех прочих. Мир явлений тайно следует за ним, куда бы он ни направлялся. Облака в звездном небе медленными знаками сообщают друг другу немыслимо доскональные сведения о нем. При наступлении ночи деревья, темно жестикулируя, беседуют на языке глухонемых о его сокровеннейших мыслях. Камушки, пятна, блики солнца, складываясь в узоры, каким-то ужасным образом составляют послания, которые он обязан перехватить. Все сущее — шифр, и он — тема всего…»

Люди Набокова живут в мире, насквозь прорифмованном совпадениями. При этом кое-кто из них страдает еще и от — как бы сказать — суверенодефицита: не чувствуют, что живут, — не верят в собственную реальность. И, тщетно спасаясь от безумия, тень влюбляется преступно и смертельно в какое-нибудь мнимое отражение. Роман «Отчаяние», например: похоть рассудка внушает человеку навязчивую, невозможную идею — уничтожить воображаемого двойника — просто за то, что он-то вправду живой, к тому же ведь это все равно что самого себя увидеть мертвым, все равно, что сказать: я мертв — следовательно, существую. Трактат о свободе небытия, причем авторствующий персонаж передразнивает «небытного Бога».

Иные герои, напротив, обладают частицей подлинного бытия, неуничтожимой, что бы с ними ни случилось, — а случается с ними главным образом ужасное, и автор, как врио другого Творца, вынужден их выручать, используя силы воображения, — «которые и являются в конечном счете силами добра».

Впрочем, победы он не дает никому, все романы кончаются вничью: персонаж просто уходит на наших глазах в другое измерение, то есть в другой стилистический ряд.

Набоков и сам поступил так же: скрылся в текстах, выхваляя «прозрачность и прочность такой необычайной гробницы».

О Канте позаботились другие, — точней — Судьба в лице благодарного человечества: космополит? сочинитель трактата о вечном мире? — стерт его город с карты, и могила разорена.

Тельцы — невнятно сказано в старинном руководстве — соль земли: «потому что нет в ней никакой сладости».

Самуил ЛУРЬЕ