Кто он такой — еврей?

Давид Маркиш: «В России — мой главный читатель»
Беседовала Татьяна Бек

Давид Маркиш (р.1938) — русскоязычный еврейский писатель, с 1972 г. живущий в Израиле. Его романные полотна, повести и рассказы переведены на многие языки мира. Широкое признание снискали романы «Чисто поле», «Легкая жизнь Симона Ашкенази», «Шуты», «Поле-полюшко» и «Стать Лютовым». Как сказано о Маркише в «Лексиконе русской литературы ХХ века» Вольфганга Казака, «Маркиш талантливо ведет повествование, в котором относительно самостоятельные части соединяются в роман благодаря фигуре главного героя». Татьяна Бек, встретившись с писателем в Израиле, расспросила его о началах и перспективах, о том, как сосуществуют в его прозе две разные страны, о только что вышедших в свет в России книгах. Гениальный художник Калмыков, герой нового романа Маркиша «Белый круг», полагал: «Легко быть линией — трудно быть точкой». Писатель с ним солидарен…

— Давид, я знаю, что у тебя последнее время (2003-й и начало 2004-го) выдалось очень урожайное. Только что в издательстве «Олимп» вышла книга «Записки похоронщика», на выходе книжка о гениальном художнике, философе, фантасте Сергее Калмыкове. Еще один сборник повестей и рассказов напечатан только что в Бишкеке в Киргизии…

— У меня в апреле-мае ожидается книга «Белый круг», которая печаталась в «Октябре», — она выйдет отдельным изданием в «Изографусе». Последние годы я стараюсь в полтора-два года раз сделать новую книжку. Русские книги я пытаюсь печатать в России, а не здесь, в Израиле.

— Почему? Тебе важнее читатель российский? И вообще, ты — кто: русский или израильский писатель?

— Кто ты таков — этот вопрос для писателя, который живет в Израиле и пишет по-русски, столь же глубок, как и вопрос: кто он такой — еврей? Вопрос, который мы не можем решить всю свою историю. По маме ли, по папе, по бабушке, по дедушке, по убеждениям, по стремлению жить здесь? Никто толком не знает. Так и в литературе. Но то, что в России — мой главный читатель, это точно. Русская интеллигенция. Без нее мне бы было горше.

— Ты — сын знаменитого еврейского поэта Переца Маркиша. Он тут национальный герой. Ты веришь в писательские гены?

— Нет. Это влияние семьи, атмосферы, воспитания. К моему отцу все время приходили писатели. Был бы инженером — приходили бы инженеры, и я бы, возможно, стал как они… Отца расстреляли по делу еврейского антифашистского комитета. Мне было 14 лет. 52-й год. 12 августа 1952 года — весь президиум этого комитета был расстрелян. А мы ничего не знали. Нас тогда уже сослали, но нам в ссылке никто об этом ничего не сказал. Отец арестован — все. И когда за границей спрашивали об этом, например, Полевого или Эренбурга, то они отвечали (врали): «Мы видели Маркиша, он живой». Нас — маму, меня, брата Симона, тетку — всю «домовую книгу» — сослали в Казахстан. Сестру, которую взяли в Киеве, — в Сибирь. Члены семьи изменника родины — ЧСИР. Была такая аббревиатура. Мать сказала полковнику, который приехал нас сажать и везти: «Гражданин полковник, нам по закону полагается 5 лет, а нам зачитали приговор у нас дома: 10 лет». А он в ответ: «Гражданка, те, которые 25 лет получают, тоже на советскую власть не обижаются». Гениально выразился. И вот семья поехала в Казахстан.

Вагон «зак». Никто не знал, куда везут. Через пересыльные тюрьмы — три месяца. Я пытался скрыться, бежал, прятался, приехал в Баку, и там меня поймали и сказали, что если я в течение недели не появлюсь где надо, то этап мне обеспечен.

— Давид, мы с тобою знакомы с середины 60-х. Ты же начинал как поэт, и довольно-таки ярко. Куда ушла поэзия? Ты от нее отказался?

— Мне повезло. Я сначала учился с очень интересными ребятами в Литинституте, а потом с еще более интересными ребятами — два года — на Высших сценарных курсах: наш набор назывался «лицей». Да, я писал стихи. Очень много переводил (так зарабатывал) с подстрочника, работа была. Стихи я в России напечатал дважды: один раз в «Юности», другой раз в «Знамени». Первый рассказ я показал Олеше Юрию Карловичу. Маленький рассказ «На горе» — я его потом потерял. Это о том, как парень и девушка объясняются в любви и сидят на горе, а гора довольно крутая, с травяными склонами. Это мешает им перейти к решительным действиям: они все время сползают вниз и не могут нормально устроиться. Ему понравилась метафора «лесенка позвоночника», это он отметил. Говорит: «А у меня есть «удочка позвоночника»…» Мы сидели в кафе «Националь», где я часто пил и гулял (там собирались остатки старой богемы), он меня называл на «вы», хотя я был мальчишкой. Короче, Олеша сказал так: «У вас есть хватка». Не отверг это дело. А вообще у меня были два кумира — Андрей Платонов и Томас Манн. Эти писатели так велики, что нельзя им подражать. И это — счастье. Я Платонова впервые прочитал, когда он впервые в Союзе вышел, а Лева Збарский его оформил. Начало 60-х. Книга называлась «В прекрасном и яростном мире». Я стал искать людей, которые знали Андрея Платонова. И нашел Вику Некрасова. Он мне много о Платонове рассказывал. Например, как он с Платоновым ходил по маленьким распивочным и рюмочным. Заходили туда, выпивали по рюмке, начинали разговоры. И вдруг Платонов отключался от разговоров с Викой и слушал только разговоры людей за стойкой, за столиками. Он слушал язык там, где следует его слушать.

— А где ты слушал свой язык, который у тебя, кстати, очень демократичный, чтобы не сказать народный?

— Няня у меня была такая. У меня была няня, при которой я родился и которая с нами была в ссылке. Всю жизнь жила с нами как член семьи. Ее звали Лена Хохлова. Она была хоперская казачка. Она приехала в Москву молодая. Большевики погубили ее отца, муж ее умер от оспы. У нее был горбик, о котором она говорила так: «У меня перекошение талии с тяжелого подъему». Она знала русский язык так, что просто диву можно было даваться. Это был настоящий живой русский язык.

Россия — страна, где я вырос. У меня никаких никогда не было к ней претензий, хотя меня обвиняли черным образом, что я — русофоб и так далее. Глупости на постном масле. Я не любил, ненавидел и до сих пор ненавижу коммунистический режим Советского Союза. Это кошмар, чего мне тебе рассказывать. Но русский народ к этому отношения не имел никакого. И вообще. Власть есть власть, народ есть народ. Его нельзя обвинять. Если шайка негодяев наверху, то при чем здесь народ?

— Поговорим наконец о твоей романистике. Почему что-то у тебя «тянет» на роман, то-то на повесть, а что-то на рассказ?

— Можно налить спирт в 100-литровую емкость. А можно — в чекушку: 250 грамм. Естественней по чекушкам. Но иногда тянет залить спирт в огромную банку.

— Роман «Белый круг» посвящен личности легендарного художника Калмыкова, малоизвестного в широких кругах гения. Как ты на эту фигуру вырулил?

— Юра Домбровский, покойник, замечательный писатель. Я его хорошо знал. И пил с ним. Он был удивительный. Так вот я прочитал его «Факультет ненужных вещей» и спросил: «Юра, скажите, вы этого художника реально видели или вы его выдумываете?» (Он, герой-художник, которого Домбровский помимо героя главного провел через весь роман, меня особенно заинтересовал.) Юра ответил, что он его видел несколько раз, был с ним знаком и так далее и так далее. Таков был мой первый интерес к Калмыкову.

Я считаю, что в авангарде есть четверка великих: Малевич, Филонов, Лисицкий, Татлин. И пятым в этой группе является Калмыков. Он никогда не занимался тем, чем занимались эти четверо — у них у всех были «школы», даже у Филонова. Этот же за собой никого не вел — он работал сам. Учился он у Петрова-Водкина. В 18-м году бежал от большевиков и писал потом Луначарскому: «Видите, можно жить в провинции и быть неплохим художником», — о себе. Он бежал в Оренбург. И там он — как Шагал Витебск — пытался раскрасить город. К какому-то празднику хотел раскрасить дома, чтобы сверху они выглядели абстрактной композицией. У него были особые отношения с космосом: он, прямо скажем, не относился к самым уравновешенным людям. Но не был ни маргиналом, ни сумасшедшим. Калмыков писал: «Гениальность есть биологическая трагедия художника». Мы это и сами знаем, но формулировка… Абсолютно каменная! Или он писал: «Легко быть линией — трудно быть точкой». Ты понимаешь? Взять его письма к Кандинскому. Там он писал о точке и о ее значении в изобразительном искусстве, противореча Малевичу. Не квадрат — основополагающая доминанта, а точка. (А квадрат есть обтесанная точка.) Десятки сотен рукописных страниц — его трактаты… Они в основном лежат в Госархиве в Алма-Ате. А «беспризорные» материалы Калмыкова были в таком состоянии, что когда я начал их перебирать и с ними работать, то у меня потом полгода слезали ногти. Мы — это Фонд Калмыкова — выпустили его альбом. Два года назад я одному моему родственнику, очень славному человеку, который живет во Флориде, рассказал, что хочу написать роман о таком художнике.

Он заинтересовался. Я говорю: «Вот бы его поднять. Он совсем забыт. Неизвестно, где он похоронен. Но есть архив и картины». Он говорит: «Сколько это может стоить?» Я говорю: «Саш, ну сотен тыщ столько-то». Он и отвечает: «Я выписываю чек». Эта сумма дала возможность создать фонд, купить триста работ Калмыкова — они и есть альбом, который мы выпустили год назад здесь, в Израиле (он у тебя есть). А теперь на днях этот альбом в Москве выходит по-русски.