АНТОН ЧЕХОВ И ЕВРЕЙ ХАНДРОС

«Гиганты мировой литературы не жалели красок,чтобы создать и увековечить всемирно известные карикатуры о нас…, а такой милый человек, как Чехов, который, кажется, действительно мог видеть евреев, допускал порой в этом такие ошибки, дапростит он меня на том свете, что нельзя было удержаться от смеха». Шолом-Алейхем.

В русскоязычной прессе время от времени появляются статьи еврейских авторов, которые защищают Чехова от обвинений в антисемитизме. В самих названиях статей в защиту Чехова, а некоторые написаны не в первый раз — «Антон Чехов и евреи» (Б. Хандрос, Зеркало недели, 04. 18. 01), «Ещё раз о Чехове-гуманисте» (А. Фликоп, «Слово», Н. Й., 2002), «Другие, Чехов и всё те же евреи» с подзаголовком «Наш или не наш? Филосемит или антисемит? Юдофил или юдофоб?» (И. Аксельрод, Алеф, №664, 1996) — сквозит личное беспокойство этих авторов за репутацию русского классика, имя которого они противопоставляют не какому-то отдельному еврею Шмулю, как любил обозначать этой кличкой сам классик, а всему племени сразу.

В названии статьи выбрано имя одного конкретного еврея, чтобы с ним не обобщать наших соплеменников с теми, которых даже по классификации Чехова, к Шмулям отнести никак нельзя.

Г-н Хандрос как раз имеет прямое отношение именно к тем типам, о которых Чехов самозабвенно повествовал всю жизнь не только
в рассказах, но и в личной переписке. Речь идёт о ничтожных маленьких людях, не способных к самостоятельному мышлению и достойных осмеянию. Сам Хандрос карикатурность чеховских героев не замечает, а, наоборот, отмечает в них «редкую достоверность, многообразие, жизненность еврейских типов». Оттого и видит их жизненность, потому что чувствует некое с ними родство.

Хандрос писал о Чехове ещё в 1996 году (Алеф, №641-642), продолжает писать и сегодня с тем же русским акцентом, никак не может успокоиться. Воспитанный на русской культуре, полностью покорённый русской ментальностью и очарованный карикатурными образами еврейских типов в чеховском воображении, этот автор не жалеет никаких сил, чтобы защитить имя Чехова от подозрений
в антисемитизме как прошлых, так и будущих поколений евреев. Хандрос с восторгом отмечает полное совпадение своего мнения с мнением современного русского националиста: «У меня неожиданно появился союзник. Да ещё какой!». Как говорится в известной басне Крылова, «в зобу дыханье спёрло», даже не сумел сразу выговорить имя Солженицына. И с гордостью сообщил об этом открытии читателю в своём последнем «опусе» о Чехове. Название «опус» для своей статьи Хандрос придумал сам, видимо, это слово точно отражает тот творческий жанр, в котором он работает. Будем и мы его так называть.

Опус Хандроса о Чехове и его творчестве убеждает, что с Чеховым происходит нечто подозрительное, уж слишком много людей считают русского классика антисемитом. И если бы за честь писателя не встали стеной такие еврейские доброхоты, как Б. Хандрос, А. Фликоп, Б. Ройзен, И. Клейман и другие, трудно предположить, кто бы ещё за него заступился кроме русских националистов. В своих рассуждениях на эту тему наш автор на корявом русском языке нагромождает обрывки чужих мыслей, использует словесные штампы, от которых остаётся только головная боль. Бойкое начало опуса с явно придуманной сценой в Пушкинском доме, куда автора занесло по делу, сразу же настораживает: Хандрос тут же, не выходя из того «дома», сумел в считанные минуты переубедить «известную пушкинистку, тонкого знатока русской классики» и изменить отношение к Чехову от чувства неприязни к «известному антисемиту» до скоропалительного преклонения. «Как это ни странно, но вы, сударь, меня убедили…, — сказала, якобы, она Хандросу. — Очень современные, и я бы сказала, своевременные заметки». В этой фразе за правду можно принять только слова: «как это ни странно», а остальное — сплошная выдумка, игра авторского воображения, ибо убедить своими наивными доводами Хандрос может только антисемитов или ему подобных. Если он и дальше будет продолжать писать в том же вольном духе, то воображение Хандроса занесёт ещё не в такие «высоты» вольного парения над смыслом.

Оно его и занесло. Читатель убедится, что Хандрос использует дешёвые и известные приёмы русских националистов, нагромождает выдумки и непроверенные утверждения друг на друга, а свои фантазии выдаёт за исторические факты, не подкрепляя никакими ссылками на источники. То, что не соответствует наивной концепции, Хандрос просто не вспоминает. Обычный метод обычной советской пропаганды. Давайте, читатель, внимательно рассмотрим, для кого этот опус, пропитанный нафталином ушедшей навсегда эпохи, может стать «своевременными заметками» и даже «современными».

Но, прежде всего, вспомним определение понятия антисемитизма из «Словаря русского языка» С. Ожегова: «Антисемитизм — враждебное, ненавистное отношение к евреям», чтобы запомнить эти слова и «держать в уме» при оценке деятельности Чехова, как человека и писателя.

Хандрос привёл достаточно фактов, из которых следует, что Чехов был человеком иронично-злобным, людей считал за ничтожных людишек, но больше всех доставалось от него евреям.

Ни одного еврейского образа, достойного хотя бы сочувствия, у Чехова вы не найдете ни в прозе, ни в личной переписке — все типы жалкие, убогие, с отвратительной внешностью, с неприятным запахом и алчными мыслями. На таком творческом поле писателя кроме ядовитых антисемитских сорняков ничего путного вырастить было невозможно. Причем нельзя забывать, что всё написанное Чеховым предназначалось русскому читателю, воспитанием которого в антисемитском духе занималось и занимается в сегодняшней России не одно поколение русских литераторов. Поэтому нет никаких сомнений, как русский читатель и зритель воспринимали карикатурные еврейские образы, и к каким погромным последствием это воспитание приводило в обычной русской действительности. Вы не прочитаете ни в одном рассказе Чехова, где бы писатель посочувствовал еврейскому населению, пережившему при его жизни кровавые погромы 1881-82 годов, страшный погром в Кишинёве в 1903 году. Погромы совсем не нарушали душевного равновесия «гуманиста» Чехова. Поэтому и авторы, пишущие о Чехове восторженные отзывы, тоже ни разу не вспомнили, что писатель жил в эпоху расцвета погромного движения, немало способствуя этому движению своим творчеством.

Хандрос совсем не оригинален, когда начинает свою систему доказательств о кошерности Чехова по части антисемитизма с перечисления имён еврейских друзей писателя. Идея оправдания антисемитизма знакомством с евреями принадлежит самим антисемитам, которые прибегали к ней, чтобы отвлечь внимания критиков от своих антисемитских деяний, потому что ничего сказать по существу в своё оправдание не могли. Это старый, излюбленный метод. Ссылка на еврейских друзей при определении антисемитизма наивна и нелепа по существу, ибо речь идёт о нравственных устоях личности по отношению к другому народу, а не о случайной, бытовой или служебной, встрече с представителями другой нации. Дружба между людьми может возникнуть на основе близости интересов, на родстве душ, взаимном уважении и привязанности. А какое родство душ может быть у антисемита и еврея, которого антисемит ненавидит по определению?

Какой русский человек не встречал на своём жизненном пути — в юности, в университете или на работе — одного — двух евреев,
с которыми у него могли возникнуть хотя бы на время и благодаря случайным обстоятельствам хорошие отношения? Антисемиты всех мастей использовали имена еврейских знакомых для камуфляжа истинных намерений, особенно, вспоминая имена однокашников, но они никогда не мешали им оставаться злобными антисемитами. Примеров тому масса — от русских классиков до политических деятелей типа Достоевского, Куприна, Суворина, Солженицына, Шульгина, Хрущёва и многих других. Сколько бы еврейских имён не называли ретивые защитники этих деятелей, их антисемитизм от этого измениться не может. Разве могут, например, изменить отношение к Достоевскому случайные встречи писателя с евреями, количество которых профессор Белов насчитал не менее 37, если кредо Достоевского выражено в словах: «От жидов придёт гибель России». Чеховское кредо по еврейскому вопросу звучит не менее синхронно и отвратительно: «Надо только помнить про жида, что он жид» (Краткая Еврейская Энциклопедия, 1999, т. 9, стр. 1216). В этих словах Чехова и выражается ненавистное отношение не к отдельному еврею, а ко всей нации в целом, которое Ожегов определил, как антисемитизмом. А теперь можно приводить десятки и сотни еврейских имён, никакое их количество не способно стереть из сознания нашего народа тот социальный урон, который был причинен Чеховым этим утверждением и соответствующим ему творчеством. «Я бы мог назвать десятки еврейских имён из круга знакомых, друзей писателя, — наивно пообещал Хандрос, но остановился только на трёх Исааках, так ему показалось убедительнее. Фраза Хандроса об Исааке Срулёве и его, якобы, дружбе с гимназистом Антошей сразу же вызвает подозрение в её правдивости: «Друзей связывало нечто большее, нежели дружба». Никак ещё и любовь, невольно приходит на ум, потому что сама фраза надуманна и бессмысленна. По свидетельству Хандроса, без каких-либо ссылок на источники, Чехов «после ранней смерти не раз тепло вспоминал своего друга». И опять слово «тепло» выдаёт фантазёра Хандроса.

«О дружбе Чехова и Левитана хорошо известно, — утверждает Хандрос и добавляет от себя, что началась она «задолго до того, как один стал знаменитым писателем, другой — не менее известным художником — певцом русской природы», а мать писателя «всегда примечала, подкармливала вечно нуждающегося Левитана».

Смысл слов «всегда примечала» подчёркивает их надуманность, ибо написать об этом мог только сам Левитан, либо свидетель этого факта, но никак не Хандрос. В его устах это утверждение звучит явным преувеличением. На самом деле Левитан был влюблён в сестру Чехова, ухаживал за ней и, естественно, общался и с её братом.

Выдумку Хандроса о дружбе Чехова с еврейским художником, как и всё прочее, о чём он пишет в своей статье, следует отнести к области мифов. Нельзя не вспомнить некоторые факты, характеризующие отношение Чехова к Исааку Левитану.

Чехов воспротивился браку своей сестры Марии с Левитаном.

В ироническом рассказе «Попрыгунья» Чехов явно посмеялся над романом Левитана с художницей С. П. Кувшинниковой, после чего оскорбленный Левитан порвал отношения с Чеховым. Настоящие друзья так не поступают. Когда некрещеный еврей Левитан осенью 1892 года получил предписание в 24 часа покинуть Москву в связи с распоряжением великого князя Сергея Александровича выселить из столицы всех евреев, Чехов не только не заступился за него, но отказался написать статью в защиту художника, которого сам же называл «гениальным». Какая уж тут дружба!

В порядке курьёза сообщаю читателю, что останки Левитана были перезахоронены советскими властями в апреле 1941 года на Новодевичьем кладбище рядом с могилой Чехова. Прах Левитана был перенесён с Дорогомиловского еврейского кладбища в связи с его ликвидацией. Но от этого соседства они не стали друзьями даже на том свете: уж слишком разным был подход Чехова и Левитана к общечеловеческим ценностям.

Что же касается двух цитат из писем писателя своему лечащему врачу — третьему Исааку (Альтшуллеру), специалисту по туберкулёзу, то какой человек смог бы не проявить вежливость к врачу, помогающему уменьшить его страдания? Чехов нуждался в помощи врача и просил в письме, чтобы тот захватил с собой «стетоскопчик и ларингоскопчик». Назвать эти отношения дружбой может только фантазёр Хандрос, который пытается наивными утверждениями о «дружбе» Чехова с тремя Исааками изменить наше отношение к антисемитским поступкам и высказываниям писателя.

А вот действительную дружбу Чехова с черносотенцем С. Сувориным, издателем и редактором антисемитской газеты
«Новое время», Хандрос едва замечает и вспоминает о ней только в связи с расхождениями Чехова с другом в оценке «дела Дрейфуса». Вот бы здесь и привести нашему защитнику цитаты из 333-х опубликованных писем Чехова с Сувориным, тогда сразу же померкнет тот образ Чехова, который пытается навязать читателю Хандрос. Отношения Чехова с Сувориным были не мимолётными, как с тремя Исааками, а продолжались на протяжении почти всей сознательной жизни писателя. Это была дружба диномышленников, людей «одного поля», идейное содружество которых началось с опубликования в 1886 году антисемитского рассказа Чехова «Тина» и последующих публикаций его произведений. В 1888 году Чехов предлагал Суворину совместно написать трагедию об Олоферне,
в которой утверждалось со слов писателя, что «хороший полководец погиб от жидовской хитрости». Когда Чехов порвал с издательством, а не с другом Сувориным, это произошло незадолго до смерти писателя, издатель говорил брату Чехова Михаилу: «Антоша не захотел простить моей газете её направления».

Во-первых, ласковое слово «Антоша» свидетельствует, что дружба с Чеховым продолжалась, во-вторых, расхождения с Сувориным по отношению к виновности Дрейфуса никак не могут перечеркнуть того, что написал Чехов в течение своей жизни, хотя, конечно, сочувствие Дрейфусу покажется многим достойным уважения.

Что же касается направления газеты, то Чехов всю жизнь его поддерживал и сотрудничал с редакцией, иначе бы не общался с редактором и не написал бы ему столько писем. Никто из приличных людей того времени не дружил и не поддерживал отношений с антисемитом Сувориным. Может ли читатель представить, чтобы В. Короленко или А. Горький печатались в антисемитской газетёнке Суворина? А «гуманист» Чехов печатался и был близким другом издателя!

Не задумываясь о последствиях своих слов, Хандрос пишет, что «дело Дрейфуса» «стало ещё одним пробным камнем, лакмусовой бумажкой, на которой чётко проявилось, кто есть кто». Так вот этот камень и одновременно бумажка неожиданно для Хандроса выявили антисемитизм Л. Толстого, который отказывался выступить в защиту Дрейфуса и в ряде интервью утверждал:
«Я не знаю Дрейфуса, но я знаю многих Дрейфусов, и все они виноваты. Лично я уверен в виновности Дрейфуса»
(«Курьер», «Русский листок», 1898 г.). Интересно, как теперь Хандрос выкрутится из того положения, в которое сам себя затащил собственным словоблудием, публично доказав антисемитизм Л. Толстого?

Заканчивая летопись евреев, бывших в каких-то отношениях с Чеховым, Хандрос ещё раз пригрозил «назвать десятки других имён. Но, думаю, можно ограничиться и сказанным выше».

При его-то уровне понимания сложности вопросов национальных отношений достаточно было назвать имя одного из Исааков!
А он и так перебрал, перечислил троих. Хандросу невдомёк, что имена так называемых друзей или знакомых, с которыми Чехову приходилось встречаться — одноклассник Срулев или лечащий врач Альтшуллер, или художник Левитан, — принципиального значения для данной темы не имеют. Антисемитизм Чехова наиболее ярко проявился в его жизненном кредо, которое приведено выше, в мировоззрении, которое выражено в каждом еврейском образе в его рассказах, а также в личной переписке. Ведь Чехов в то время не представлял, что тайное станет явным, и содержание его писем станет всеобщим достоянием.

Перед тем, как перейти к ссылкам на творчество Чехова, Хандрос приводит цитату Е. Калмановского: «Чехов, пожалуй, не имеет себе равных по числу персонажей — евреев, которые поданы и поняты в естественном и характерном плане — во взаимоотношениях с русскими». О чём говорится в этой фразе и какое отношение она имеет к рассматриваемой теме? О том, что у Чехова почти в каждом произведении существует отвратительный еврейский персонаж, читатель знает и без свидетельства Калмановского.

О том, что евреи жили не в безвоздушном пространстве, а во враждебном русском окружении, тоже достаточно известно.
А то, что они «поданы и поняты в естественном плане», об этом естестве можно ещё поспорить и о нём речь пойдёт дальше. Хандрос добавляет своё абсурдное утверждение к этой фразе: «Евреи в рассказах, пьесах Чехова постоянно показаны не сами по себе, а в общении с русскими. Скрещиваются, пересекаются судьбы людей двух национальностей, на, как метко замечено Е. Кальмановским, «общей почве отечественного быта».

Помимо того, что так по-русски не выражаются, и, тем более, не пишут, Хандрос лишает фразу даже признаков смысла.
Пересказывая жуткий чеховский рассказ «Тина», один из самых антисемитских и вздорных, Хандрос в помощь себе приводит положительное мнение И. Бунина, но не удосуживается написать адрес источника. И совсем напрасно не цитирует современника Чехова, В Жаботинского, который дал исчерпывающую характеристику именно этому «шедевру»: «Это анекдот ещё более нелепый и неправдоподобный, чем тургеневский «Жид», настолько пошлый по сюжету, что и двух строк не хочется посвящать его передаче. Где это Чехову приснилось? Зачем написалось?

Так. Прорвало Иванова, одного из несчастных Ивановых земли русской» («Русская ласка», 1911). Эти слова гениального Жаботинского можно отнести почти ко всему, что написал Чехов о евреях, настолько его карикатурные герои далеки от реальных народных еврейских типов. Хандрос посвящает пересказу сюжета «Тины» гораздо больше «двух строк», полстраницы, завершая их по-хандровски безграмотно: «В трактовке «Тины» (1896), которая ещё при жизни А. Чехова служила главным вещдоком, да и теперь служит для тех, кто обвиняет автора рассказа в антисемитизме, у меня неожиданно появился союзник. И ещё какой!» Замечу, что рассказ «Тина» Чехов опубликовал на десять лет раньше указанного Хандросом года. Он даже в датах небрежен, как и во всём прочем.

Что для Хандроса значат мнения других людей, какой смысл могут означать для него слова Жаботинского, если на стороне «доброхота» сам Солженицын! Солженицыну, видимо, было недостаточно, что он оболгал еврейский народ в своём опусе «Двести лет вместе» (т. 1, 2001, т. 2, 2003), он и в статье о Чехове пытается достать евреев своей манерой выражения: «Существует единодушный приговор этому рассказу, что он грубая карикатура.

Я с этим никак не согласен…Рассказ живой, во плоти… тут нет обобщения на еврействе. Это — лицо, это — персонаж» («Окунаясь в Чехова», Новый мир, 2001). Надо знать солженицынскую систему мышления, чтобы понимать написанное: когда аргументов нет, он пишет бессвязно, провокационно, с намёками и грязным подтекстом. «Я никак не согласен», — пишет Солженицын, и точка, без всяких аргументов, потому что кроме выражения своих амбиций и претензий на правоту сказать ничего не может!
Если в рассказе нет обобщения, как утверждает Солженицын, то зачем Чехову понадобилось сделать хищницей именно еврейку, ведь в жизни такого образа среди еврейских женщин, тем более того времени, не было и быть не могло. Ну, конечно, Солженицын не согласен с мнением евреев. Никто из русских писателей, кроме интеллигента Чехова, не был способен придумать такой вздор про евреев. И какой смысл заключается в словах Солженицына:
«Это — лицо, это — персонаж»? Что Хандросу мнение соплеменников и нашего выдающегося писателя Шолом-Алейхема, который знал свой народ не со слов антисемитов, а жил среди евреев, любил своих героев, как только может любить настоящий писатель неразумных детей. Для Хандроса гораздо важнее мнение русского националиста, оттого и пришёл в телячий восторг при совпадении мнений, вместо того, чтобы ужаснуться и во время опомниться, но где уж там!

Чем же так понравилась автору опуса сексуальная хищница Сусанна Моисеевна, «еврейка до мозга костей»? Что означает последнее выражение, думаю, Хандросу и жизни не хватит, чтобы объяснить, ибо «Сусанна демонстративно отвергает еврейство, предпочитает русский язык, хождение в церковь и т. п.» (КЕЭ, т. 9, стр.1215). Никак, сам не удосужился прочитать рассказ, а мнение составил со слов русских антисемитов! «Уездная царица Тамара», несмотря на многие отрицательные черты откровенной хищницы, — «пересказывает» Хандрос для читателя содержание рассказа, — свободнее, значительнее, интереснее, на несколько голов выше своих многочисленных гостей-поклонников», которых, согласно рассказу Чехова, она завлекает в свои сети и грабит. И опять обращаю внимание читателя на вздорность этой писанины.

Что значит «на голову выше»? Так ведь любой изощрённый хищник умнее, но безнравственнее простаков, которых ему удаётся обмануть, но кто же будет восхвалять пороки преступника!

Неужели Хандрос сможет привести примеры из жизни еврейского общества XIX века с упоминанием имён подобных еврейских женщин? И ещё: никак нельзя забывать, что русский читатель на «лица» и «персонажи» еврейской национальности реагировал и реагирует сегодня с ненавистью, верит в правдивость искусственно созданного образа еврейской «хищницы» и запоминает его на всю жизнь. Однако читатель вряд ли дождётся членораздельного ответа на вопрос, восставленный в начале абзаца. У Хандроса его просто нет.
Рассказ «Тина» Чехов написал спустя семь месяцев после разрыва с Евдокией Исааковной Эфрос, в октябре 1886 года, очевидно, в порядке мести. Он собирался на ней жениться, но Эфрос порвала с ним: «С невестой разошёлся окончательно. То есть она со мной разошлась». В «Тине» он создал образ красавицы-еврейки, внешне похожей на Евдокию, безнравственную и растленную, грабящую своих любовников. Ещё в начале 1886 года, до разрыва, Чехов писал другу о своей невесте: «Моя она — еврейка. Хватит мужества у богатой жидовочки принять православие с его последствиями — ладно, не хватит — и не нужно» (В. Левитина, «Русский театр и евреи», 1988, т. 1, стр. 79). Вот такие гадкие слова мог написать этот влюблённый «русский интеллигент» о своей невесте!
Чехов относился к евреям по-барски снисходительно. Даже про лекаря, который оказывал ему медицинскую помощь в гостиницы во время тяжёлого приступа, записал в дневнике: «В 1877 году я в дороге однажды заболел перитонитом (воспалением брюшины) и провёл страдальческую ночь на постоялом дворе Мойсей Мойсеича. Жидок всю ночь напролёт ставил мне горчичники и компрессы». Чехов как бы не ведает чувства благодарности к еврею, который всю ночь пытался уменьшить его страдания, потому что не считает его человеком. В повести «Степь» Чехов отвёл целую главу этому эпизоду. Он изображает хозяина двора карикатурной личностью: «длинный нос, жирные губы и хитрые выпученные глаза», звук голоса — тонкий индюшачий», одежда — «бархатная жилетка с рыжими цветами, похожими на гигантских клопов».

А теперь послушаем, как этот же эпизод из жизни Чехова вольно пересказывает защитник Хандрос, у которого не оказалось ни одного слова, соответствующего записи Чехова в дневнике. Посмейтесь и вы, читатель: «Из страны детства будущий автор «Степи», одного из самых поэтических произведений Чехова, вынес ещё одно воспоминание. В бытность гимназистом (Чехову в 1877 году было 27 лет. Считать этот возраст детством может только Хандрос с его необычным воображением! — В. О.), Антон был приглашён в гости к одному помещику, знакомому отца. По дороге Чехов, купаясь в речке, простудился, заболел воспалением лёгких в тяжёлой форме. Помещик, не зная, что делать с ним, сразу отвёз его к еврейскому корчмарю и оставил его там до тех пор, пока можно будет везти домой. Чехов на всю жизнь запомнил сочувствие, ласковое, внимательное отношение к нему корчмаря, его жены, их готовность оказать помощь, как и то, что он видел и слышал в доме. Быт корчмы, своеобразный говор нашли своё художественное отображение в «Степи». Это, конечно, своего рода классика, рассчитанная на безграмотных людей, никогда ничего не читавших в своей жизни, тем более дневников Чехова. И опять корявость: «По дороге Чехов, купаясь в реке…» вместо того, чтобы написать: «по дороге к помещику Чехов остановился и выкупался в реке…». Честное слова, не хватает на Хандроса всё того же Чехова, он бы его по-своему обессмертил!

Рассказ Чехова «Скрипка Ротшильда» ещё более неправдоподобный и вздорный, чем «Тина». Так и хочется спросить автора, в каком фантастическом сне приснилось, зачем написалось? Представить, чтобы в России XIX века в маленьком городке, который даже «хуже деревни», мог проживать русских гробовщик Иванов, по кличке Бронза, играющий на скрипке, невозможно. Таких гробовщиков земля русская не рожала и позже, их никогда не было, и быть не могло. Грубый и примитивный человек, согласно профессии всю жизнь не выпускавший из рук рубанка, пилы, топора и молотка, подсчитывающий мелочные доходы и упущенные возможности, не способен огрубевшей кожей пальцев чувствовать нежные прикосновения смычка к струнам скрипки. И вся эта фантазия понадобилась Чехову для того, чтобы заставить выдуманного героя, который всю жизнь пьянствовал, обижал жену Марфу и окружавших его людей, перед смертью раскаяться в содеянном зле и неожиданно завещать свою скрипку почему-то флейтисту, а не скрипачу. Видимо, Чехову так захотелось, иначе, зачем же дарить скрипку человеку, который и так её имеет. Гробовщика Иванова раздражали звуки флейты, «на которой играл рыжий тощий жид с целою сетью красных и синих жилок на лице, носивший фамилию известного богача Ротшильда» Так вновь захотелось Чехову ещё больше подчеркнуть ничтожность презренной личности флейтиста и почему-то связать его жалкое существование с всемирно известным еврейским банкиром того времени, бросив сразу на обоих евреев тень презрения. Солженицын использовал тот же приём, придумав лагерному придурку еврею имя Цезаря Марковича в повести «Один день Ивана Денисовича». Изгаляясь и называя евреев вздорными именами и кличками, эти писатели никогда не догадывались дать своим русским героям имена Бонапарта Ивановича или Цезаря Денисовича. Фантазии не хватало.

Давайте послушаем, как Хандрос восхищается этим рассказом и по-советски бездумно повторяет вздор, которому его научили ещё в школе. «…Неожидан и прекрасен, глубоко человечен конец рассказа: — предсмертные страдания Якова, вдруг овладевшее им чувство вины — перед ещё недавно презираемым Ротшильдом», — заливается соловьём Хандрос. Чувствуете, читатель, какой безграмотный, но возвышенный стиль повествования! С чего это Яковом овладело чувство вины? Никак умирать собрался? Употребление Хандросом слов «неожидан» и «вдруг», говорит о том, что сам Хандрос не догадывается, почему. И в том же бессмысленно восторженном духе заключает: «Побеждают, берут верх искусство, стремление, пусть мимолётное, к добру, миру, согласию». Каково сказано, так и хочется прослезиться, да чувство лжи в каждом слове не даёт разгуляться даже сентиментальной душе. Какое, к слову, чтобы не сказать бранного, искусство берёт верх и кому нужно то мимолётное стремление к согласию, если сам гробовщик всю жизнь обижал жену и окружающих его людей? Потому и осталось на душе умирающего только гадкое чувство вины, однако, жизнь прожита, жене, которую только что похоронил, страдания Якова ни к чему, да и оскорбления, которые он наносил «жидам», тоже никак не замолить. Не сомневаюсь, напиши такой рассказ кто-нибудь из мало известных авторов, этот вздор никто бы не напечатал, настолько он противоречит в деталях и в главном замысле здравому смыслу.

Герой пьесы А. Чехова «Иванов», которую до сих пор так любят ставить на сценах России, отвратителен вздорностью характера и душевной пустотой. Будучи в плохом настроении, муж называет «жидовкой» свою жену, крещёную еврейку, кричит ей через всю сцену: «Замолчи, жидовка!». Помню, как меня обжигали эти слова, которые гремели в зале театра, а вокруг сидели те самые зрители, для которых и была написана эта пьеса. Они не замечали вздорного поведения Иванова, им было по душе унижение еврейской женщины, которая порвала со своей средой. Жаботинский называл отношение Чехова к еврейству «правдивым безразличием», считал его «наблюдателем, не ведавшим ни жалости, ни гнева, и не любившим ничего, кроме увядающей красоты «вишнёвого сада». Думаю, что деликатный Жаботинский пожалел Чехова и не сказал в адрес писателя тех слов, которые тот заслуживал.

Жаботинский не догадывался, что на российском поле вырастит ещё не один сорняк в виде писателя-антисемита, которым будет восхищаться ассимилированный еврей Хандрос: «С таких же общечеловеческих позиций, к слову, А. Солженицын пишет о чеховской Саре (пьеса «Иванов»), о Мойсее Мойсеевиче и Соломоне из «Степи», о героях рассказа «Скрипка Ротшильда». Хандрос называет явно антисемитские соображения Солженицына по инерции мышления «общечеловеческими», подыгрывая националисту и не вдумываясь в смысл сказанного. Если Солженицын берётся оправдывать Чехова, не жди ничего хорошего, это верный признак ущербности мышления Чехова. Русский классик даже не смог нормально выговорить имя «Моисей Моисеевич» и сокращает его для пародийного звучания. Согласно антисемитскому мышлению Чехова и Солженицына еврею отводится только унизительная роль шпионов, отравителей и стяжателей, а Хандрос не хочет ничего замечать, он занят «благородной» защитой лжи и наветов на свою же нацию. В этом и состоит тот парадокс, который не позволил мне пройти мимо опуса Хандроса.

Кто же, кроме Солженицына, хвалит Чехова? Хандрос был вынужден написать: «Чеховские евреи воспринимались современниками неоднозначно. «Платонов», рассказ «Тина», прежде всего сама Сусанна Моисеевна, вызывали шок, настоящую бурю в русскоязычной прессе. Эхо этой бури даёт знать о себе и в наши дни». Автор опуса отрицательное восприятие современниками творчества Чехова, как антисемита, называет «неоднозначным»! Написал и даже не поёжился!

А теперь послушаем, как Хандрос отзывается о работе доктора искусствоведческих наук В. Левитиной «Русский театр и евреи», в которой собран огромный фактический материал об антисемитизме многих русских классиков и который использован в этой статье. (Библиотека-Алия, 1988): «Во всех без исключения, даже в «Скрипке Ротшильда», в произведения Чехова — прозаика, драматурга, где присутствуют евреи, еврейская тема, маститому автору видится дух национальной неприязни, неприкрытое юдофобство. Приём предельно прост — мысли, чувства, реплики персонажей, типа «Молчи, жидовка!» Иванова — тут же приписываются их автору». При таком способе мышления и его примитивности, Хандросу ли браться за решение сложных проблем взаимоотношений между двумя народами? Ему ли судить о книге профессора В. Левитиной, если сам занимается подтасовкой фактов? И не стыдно с таким багажом интеллекта, знаний и нравственности выставлять свой опус на всеобщее осмеяние!

Предельно прост приём самого Хандроса. Нет ни одного предложения в книге Левитиной, в котором бы она путала реплики чеховских героев с авторскими. Её замечания касаются мировоззрения Чехова, в творчестве которого искажаются реальные законы быта, присутствует оскорбительное отношение писателя к еврейской нации, приписываются, якобы, единственно присущие евреям отвратительные черты характера. Возьмём, к примеру, рассказ «Скрипка Ротшильда». Авторский текст явно преобладает среди нескольких реплик главного героя Бронзы, который немногословен. Своими словами Чехов описывает его мысли и чувства. Вот несколько примеров: «В городке на свадьбах играл обыкновенно жидовский оркестр, которым управлял лудильщик Моисей Ильич Шанкес, бравшей себе больше половины дохода». Кто же Чехова неволил в этом предложении непременно назвать оркестр «жидовским»? Да он иначе и не умел. «Без всякой видимой причины Яков мало-помалу проникался ненавистью и презрением к жидам, а особенно к Ротшильду». Это, что, тоже не авторский текст, в котором «без всякой видимой причины» евреи названы «жидами»? Таких авторских фраз в рассказе достаточно много, переписывать их мне не хочется. Чехов умудрился ни разу не написать слово «еврей», для него оно просто не существовало, зато на двух страницах из восьми он повествует об истории отношений Иванова к Ротшильду и упоминает слово «жид» восемь раз. Авторский текст преобладает и в других рассказах Чехова. У Чехова даже еврей Венгерович из раннего рассказа «Безотцовщина» сам называет себя «жидом»: «Эта жара напоминает мне, жиду, Палестину». Нет никакой разницы в том, что думают и что говорят персонажи Чехова, с мнением и ощущениями самого автора. В этом и состоит антисемитская сущность творчества и мышления Чехова. Писатель никогда не выпускал из зубов слово «жид», оно было в уме и на языке постоянно, сидело у него в печёнках и селезёнках, оттого в личной переписке и в дневниках, где его герои никак не могли выражать своих чувств, язык Чехова нисколько не отличается от реплик его героев. Но что Хандросу до этих фактов, у него всё очень просто.

«Чехов хлопочет, чтобы в его родном городе Таганроге был водружён монумент «Пётр I» еврея Антокольского, — пытается Хандрос найти хоть что-то в защиту Чехова. Но его в этом начинании разубеждает профессор Виктория Левитина, фразу которой он разрывает своим восклицанием: «Хлопоты Чехова объясняются, — пишет Левитина, — конечно, не заботой о нём, а стремлением — вы только послушайте, на какие «преступления» способен антисемит, «записанный в классики» — украсить родной город истинным произведением искусства». Левитина совершенно права, а Хандрос думает, что хлопоты Чехова по установке памятника в Таганроге объясняются исключительно особой любовью к еврею Антокольскому!

«Главный её недостаток, просчёт, — пишет Хандрос о главе В. Левитиной «Чехов и евреи», — непонимание самой природы чеховского творчества, игнорирование его кредо: не судить, а изображать. Неумение и нежелание увидеть главное: неприятие, неприязнь Чехова к конкретному лицу, его раздражение — пусть порой и несправедливое — в письмах никогда, в отличие от Куприна, не переносилось на нацию». О понимании Хандросом природы чеховского творчества можно судить по приведённым цитатам Солженицына, Калмановского и словам самого автора.

Поскольку у Чехова, кроме раздражения, еврейские персонажи ничего вызывать не могут, а других образов евреев у него просто не существует, то они все вместе — мерзавец Венгерович из «Безотцовщины» (1878), уголовник Пельцер («Ненужная победа», 1882), хищница Сусанна Моисеевна из «Тины» (1886), еврей-выкрест, с лёгкостью меняющий свою веру из «Перекати-поле» (1887), полупомешанный Соломон, страдающий от ненависти к самому себе, его брат льстивый и приторный «жидок» Мойсей Мойсеич из «Степи», лишённая национальных чувств крещеная еврейка Анна Петровна, обожающая мужа — антисемита, который сам о себе говорил: «без веры, без любви, без цели…» из «Иванова» (1887), жалкий, отталкивающий образ флейтиста Ротшильда (1894) и многие другие не менее отвратительные типы составляют тот коллективный портрет нации, который до сих пор не заметил Хандрос. Даже признание Хандроса, что это раздражение Чехова «порой и несправедливое», дело не меняет: для него писатель остаётся классиком независимо оттого, что Чехов успел написать так много пакостного в адрес евреев за свою короткую жизнь.

Для пояснения природы и целей творчества Чехова приведу одну фразу из его же письма к критику Д. Григоровичу: «Я изображаю равнину, лиловую даль, овцеводов, жидов, попов, ночные грозы, постоялые дворы, обозы, степных птиц и прочее» (Левитина, т. 1, стр. 95). Какие тут ещё возможны комментарии! Хандрос приводит такие слова Чехова: «Для химика не существует никаких нечистот на всей земле. Литератор должен быть таким же объективным, как химик». «Химик» Чехов, претендуя на объективность, относил евреев к нечистотам природы, потому и не видел в нашем народе ничего иного, кроме грязных типов. А какой русский писатель сомневался в своей праведной объективности, — спросите Солженицына, — тот всё знает.

И ещё один словесный шедевр Хандроса, о котором я вынужден напомнить: «Герой твоего рассказа, пьесы еврей и при этом особых симпатий не вызывает. Значит — ты юдофоб, антисемит. Странный подход. В таком случае первым антисемитом следует считать Шолом-Алейхема, с его галереей местечковых типов, тоже нередко и смешных, и жалких, и прямо отталкивающих». По кощунству и непониманию это самая криминальная фраза. Не видеть разницу между еврейскими типами Чехова и Шолом-Алейхема может только человек, зашоренный на антисемитизме Чехова. «Вот до такого абсурда, вопиющей предвзятости может привести и много знающего автора стремление во что бы то ни стало втиснуть в рамки своего исследования, в прокрустово ложе явно надуманных выводов, концепций». Эти слова принадлежат Хандросу и сказаны им в адрес Левитиной, но они более точно характеризуют подход самого автора этих слов к фактам, текстам Чехова, а гла