Ярослав Могутин «Роман с Набоковым»

«КУЧЕР РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ»
Интервью с профессором Саймоном Карлинским

— Еще задолго до «Лолиты» и мировой славы Набокова вы написали одну из первых серьезных рецензий о «Даре».

— Да, это было задолго до того, как он стал знаменит. Глеб Петрович Струве переписывался с Набоковым и его женой, когда они уже жили в Монтре, и он послал им мою статью о «Даре». Вера Евсеевна сразу договорилась, чтобы она была опубликована в специальном номере одного бельгийского журнала, посвященном Набокову, в переводе на французский. (Мне всегда не везет с французскими переводами — но ничего.) Потом у меня завязалась переписка и с Верой Евсеевной, и с Набоковым. Я им посылал свои статьи, а он давал на них свои отзывы. Они пригласили к себе к гости. В 69-м году у меня было свободное время, и я поехал в Хельсинки работать в библиотеке, где есть крупная русская коллекция. Мне там очень понравилось, замечательный город и замечательные люди. Потом был в Дании, а оттуда на поезде через Германию приехал в Монтре. Набоковы меня очень мило приняли. В отеле мне дали комнату на самом чердаке, без ванной, и нужно было куда-то далеко идти, чтобы выкупаться. Мы договорились встретиться с Набоковыми через три часа, но я опоздал, упомянул Вере Евсеевне о своих проблемах. Она говорит: «Как, у вас нет своей ванны?» Пошла, поговорила. Когда мы кончили пить чай, я, помню, хотел подняться к себе, а мне сказали: «Простите, вы теперь в другой комнате». И дали мне чудные хоромы на третьем этаже, с великолепным балконом, с видом на Женевское озеро, с ванной, мне поставили цветы, вазу с фруктами.

— Значит, местные жители относились к Набокову с трепетом?

— Да! Для них ведь это было очень почетно, что сам Набоков поселился в Монтре! После «Лолиты» он стал знаменит настолько, что о нем массу смешных вещей рассказывали. Он мне говорил, что многие почему-то были уверены, что он описал свои собственные приключения, хотя, когда он начал писать «Лолиту», у него был замысел изобразить характер, настроение и психологию человека, который невероятно далек от него самого. Первоначально он стал писать два романа. От одного из них осталась только одна глава — «воспоминания» двухголового монстра, Это «мемуары» сиамского близнеца, который любит своего братца, но связан с ним у бедра. И в то же приблизительно время Эдмунд Уилсон (я редактирую их переписку с Набоковым, сейчас готовлю как раз новое издание) прислал ему «Исповедь Виктора X, русского педофила», которую опубликовал английский сексолог Хэлвок Эллис.

— В России «Исповедь» уже была опубликована.

— У вас это напечатано?! Удивительно! Набокова эта «Исповедь» очень заинтересовала. Интересно то, что подобный сюжет он развивал в ранней повести «Волшебник». Но когда он прочел ее Алданову и еще каким-то русским писателям в самом конце своего парижского периода, те ему сказали немедленно уничтожить эту рукопись, сжечь. Потом она нашлась и была опубликована. Там тема такая же, но все это как-то скучновато. В «Лолите» ведь невероятно интересные люди: и сам Гумберт Гумберт, и мать Лолиты, на которой он женился, и девочка — все это очень оригинальные персонажи. А в «Волшебнике» сам человек себя не понимает и женится на какой-то противной француженке, потому что влюбляется в ее маленькую дочь.

— Вы утверждаете, что в «Лолите» отсутствуют какие бы то ни было биографические мотивы, но ведь в одном из своих стихотворений, написанном в 1959 году, Набоков от первого лица недоумевал: «Какое сделал я дурное дело, и я ли развратитель и злодей, я, заставляющий мечтать мир целый о бедной девочке моей. О, знаю я, меня боятся люди и жгут таких, как я, за волшебство…» и т.д. Согласитесь, что звучит вполне искренне.

— Правильно, но имейте в виду, что это — своеобразная пародия на Пастернака, которому тогда дали Нобелевскую премию. Так получилось, на всю Америку гремела «Лолита», одновременно гремел и «Доктор Живаго». Соперничество это тянулось месяцами, то один роман был на первом месте, то другой… Набоков, между прочим, очень любил поэзию Пастернака. Он, правда, в 20-х годах о нем отзывался пренебрежительно, но потом понял, что это глубокий поэт. Позднее он и Эдмунда Уилсона старался заинтересовать его стихами. Но «Живаго» Набокову совсем не понравился. В предисловии к русскому изданию «Лолиты» он написал: «Зарубежные русские запоем читают советские романы, увлекаясь картонными тихими донцами на картонных же хвостах-подставках или тем лирическим доктором с лубочно-мистическими позывами, мещанскими остротами речи и чаровницей из Чарской, который принес советскому правительству столько добротной иностранной валюты». Так что Набоков был убежден, что «Доктор Живаго» — это дешевка, на которой советские делают большие деньги.

— Знал ли Набоков о вашей гомосексуальности и как он к этому относился?

— Набоков имел сложное отношение к проблеме гомосексуализма. У него был младший брат Сергей. В последней версии своей автобиографии Набоков написал о том, что в их доме был англичанин, тренер. Очевидно, между ним и Сергеем, которому было лет 16-17, существовал какой-то роман. Набоков нашел письмо англичанина к Сергею и ничего в нем не понял. Он пишет, что был настолько глуп и неопытен, что отнес письмо родителям, чтобы те объяснили, почему он Сергею так пишет. Их отец Владимир Дмитриевич Набоков, юрист, политик, прочел это и, конечно, сразу выставил англичанина. Интересно, что до этого Владимир Дмитриевич изучал гомосексуальный вопрос у Магнуса Хиршфельда в Берлине, и у него был проект в Государственной Думе об отмене статьи, каравшей за добровольное мужеложство. Закон этот был очень несправедливый, и большинства гомосексуалистов не захватывал, но изредка применялся по отношению к каким-то несчастным. Поэтому Владимир Дмитриевич считал, что лучше его вообще отменить. Проект не был подан, потому что началась Первая мировая война. Я не знаю, можно ли сейчас доказать, но я думаю, что это было как-то связано и с этой историей англичанина и Сергея. Вообще, отец их занимался литературой, интересовался поэзией, правом, но он также был меломаном, хорошо разбирался в музыке, дружил с Дягилевым. Так что Сергей унаследовал эту сторону отцовского характера, тоже был близок с Дягилевым, знал разных танцовщиков, музыкальные и балетные труппы. А Владимира все это не интересовало, он не понимал музыки, оперы, вместо этого у него были шахматные задачи.

— Но ведь он преуспел и в шахматной теории, и в изучении бабочек?

— Да, есть очень хорошая биография Набокова новозеландского профессора Брайана Бойда, который пишет, что тот много сделал в шахматной теории, открыл множество новых видов бабочек и создал новую классификацию, изучая половые органы бабочек-самцов.

— Любители психоанализа могут на этом основании заключить, что это была своеобразная сублимация.

— Возможно. Кстати, Набокову очень понравились романы Жана Жене, там тоже любовники сравнивают свои члены. Он говорил, что ему это близко, так как он с бабочками это проделывал. В свои первые годы в Америке он отдал для публикации в «Нью-Йоркере» стихотворение, где есть обращение к бабочке: «Я изучил твой роговой пол!» По-английски это звучит как «horny sex», что означает на сленге сильное половое влечение к кому-то. Но Набоков этого не знал.

— Какие отношения были между братьями?

— Они были отдалены друг от друга. В начале 30-х годов Набоков приехал в Париж. У него там были выступления. К тому времени он был женат и познакомил Сергея со своей женой. Все-таки братья — надо было познакомить! После этого Сергей сказал: «Поскольку я с твоей женой знаком и отношусь к ней дружески, ты должен познакомиться с тем человеком, который для меня главный интерес в жизни, с тем, кого я люблю. И Набоков пришел в ужас, решив, что это какой-нибудь изломанный тип с накрашенным лицом. Они пришли куда-то завтракать и сели на террасе, и он удивился, почему именно на террасе, ведь неприлично будет сидеть вместе с этим человеком. Но возлюбленный Сергея оказался очень приличным, культурным и спокойным человеком, французское слово sortable — с ним можно куда угодно прийти, представить обществу. И Набоков пишет, что почти с этим смирился: значит, и с такими людьми можно иметь отношения. Но тут подошли к ним двое других русских — педерасты, изломанные, манерные. Люди стали смотреть с других столов, и Набоков страшно сконфузился, поэтому так и не сблизился с Сергеем. Была такая возможность. Потом, когда он узнал, что Сергей погиб в нацистском лагере, он почувствовал себя виноватым и писал, что это была интересная жизнь, а я ее не заметил, и обязан перед своим братом как-то хотя бы в своих воспоминаниях о нем рассказать.

— И все-таки, как Набоков к вам относился?

— Американский издатель Набокова, который был тоже голубым и издал знаменитую книгу Эдмунда Уайта «Радость голубого секса», когда мы с ним познакомились, рассказал забавную историю. Набоков ему однажды сказал, что вообще-то с голубыми он себя всегда чувствовал неловко — и со своим братом, Адамовича терпеть не мог за это (тот, правда, о нем подлые вещи писал) и так далее. И, говорит, «первый и единственный случай: тут Карлинский приезжал. Я очень скоро понял, какого он рода человек, но это для меня совершенно никакого различия не составляет, он мне очень понравился». Может быть, у меня был слишком яркий галстук. Тогда, в 60-е годы, я одевался по моде, и Набоков меня, конечно, раскусил. Он попросил, чтобы Фрэнк (так звали издателя) никому не рассказывал об их разговоре, но тот, конечно, всем рассказал. Брайан Бойд хотел это в книгу поместить, но потом передумал. Так что я был первым, кто убедил Набокова, что голубых можно принимать так же, как и других людей, что мы не какая-то особая порода, и он не имеет права относиться к нам так, как он в романе «Машенька» описывает этих двух танцоров. Или в «Лолите» — профессора французского, который окружен мальчиками. О голубых он всегда писал с каким-то презрением.

— А как Набоков оценивал ваши статьи о нем?

— Моя работа о нем ему очень понравилась. Потом, когда я стал сотрудничать в воскресном приложении к «Нью-Йорк Таймс», мне заказали ряд статей — о Чехове, о Цветаевой, о Гоголе, о Стравинском. Кроме этого, я писал на общие темы. Один раз Набокова попросили дать комментарий к моей большой статье, где я разобрал русскую сторону «Ады», драмы «Событие» и других вещей. Его комментарий был очень краткий: «Прочитав эту статью, я мурлыкаю, как кот». И все! Про Набокова очень много писали, но почему-то уже не считали его писателем, имеющим свои истоки в русской литературе, хотя это очень русский писатель. Я помню, в Беркли однажды приезжали советские писатели, среди которых были Катаев и автор «Иду на грозу»… Кто это написал?

— Даниил Гранин.

— Да, и он сказал, что для него Набоков иностранец, который научился писать по-русски. Вот Борис Зайцев, по его мнению, русский писатель, а Набоков — нет.

— Даниил Гранин явно не в ладах с русским языком!

— Я развил потом это мнение в своей статье, опубликованной в сборнике, вышедшем к 70-летию Набокова. Я дал ряд высказываний из эмигрантской и советской прессы о том, что он не настоящий русский писатель и человек, и провел параллель с Чеховым, про которого тоже писали и говорили, что он не следует гоголевским традициям русской литературы. И разобрался, как и почему.