Литовская набоковиана

В послевоенные годы для Литвы Владимир Набоков официально не существовал. Творчество его здесь (и во всем СССР) оценивалось как «модернистское», что уже было обвинительным и не позволяющим рассчитывать на переводы и издания приговором. К тому же оно отличалось, по мнению «Литовской советской энциклопедии», «эротическими психологическими мотивами, вниманием к патологическим явлениям» [1]. Эмигрировавший в 1977 г. поэт и литературовед Томас Венцлова в статье о переводах мировой литературы в советской Литве, напечатанной в недельном культурном приложении к литовской чикагской газете “Draugas” в марте 1978 г., назвал Набокова, наряду с Владиславом Ходасевичем, Вячеславом Ивановым, Николаем Гумилевым, Евгением Замятиным, среди тех писателей «диссидентов, оппозиционеров и эмигрантов», чьи произведения шансов быть изданными не имеют [2] статье «Игра с цензором» (1983) Т. Венцлова поставил Набокова в другой ряд – ряд табу советской системы (колониальные полипы, гомосексуализм, евреи, диссиденты и эмигранты, землетрясения, эпидемии и т. п.): раздражают и, следовательно, не существуют Солженицын, Бродский и Набоков, никогда не существовал Троцкий, а Сталин «существовал, но не очень» [3]. Свидетельства Венцловы сами по себе служат примером тому, как литовская печать «тамиздата», при коммунизме доступная в Литве в той же степени, что и тексты самого писателя, поддерживала известность Набокова по обе стороны Атлантического океана. Во всяком случае профессор Йельского университета не упускал случая процитировать Набокова («Дар» — по изданию “Ann Arbor” 1975 г.) в статье о Юргисе Балтрушайтисе (1975) или в рецензии на посмертный сборник поэзии Генрихаса Радаускаса (1981), к учителям которого Венцлова причислял и Набокова.

Единственная, по всей видимости, в литовской зарубежной печати публикация о Набокове уже самим заглавием характеризует его как «свидетеля и судью эмиграции». Статью, посвященную главным образом ранней прозе Набокова, опубликовал в той же газете “Draugas” в феврале 1971 г. прозаик и автор статей по истории философии, искусству, литературе Пятрас Мельникас. Для литовской эмиграции естественна продиктованная собственной ситуацией попытка «вернуть, вставить, вдавить Набокова в эмигрантскую судьбу», против чего предостерегал Александр Пятигорский спустя год после смерти писателя [4]. Короткая, но достаточно бурная история литовской рецепции автора «Лолиты» подтвердила эти прогнозы: на первых порах Набоков включался в поток «возвращенной» литературы русского и литовского зарубежья (и внутренней эмиграции), что располагало к превратным представлениям о сути его творчества.

Сама возможность литовских переводов Набокова появилась с изменениями политического режима в 1988 г. Параллельно наследие писателя осваивалось преформирующими его восприятие аннотациями при публикациях в периодике, статьями и рецензиями. Картина восприятия Набокова в Литве значительно исказится, если не учитывать широкого распространения русского языка и доступности для читающей публики текстов писателя и разнородных материалов о нем, публикуемых в бывшем СССР. Так, Рита Цибульскайте в заметке к первому набоковскому рассказу на литовском языке («Круг») указывала, что советские читатели получили возможность познакомиться по публикациям в периодике с романами «Дар», «Машенька», «Защита Лужина», рассказом «Хват», с предисловием к «Герою нашего времени» и другими произведениями, а источником перевода в каунасской газете [5] послужила публикация в журнале «Огонек» (1987, № 28, 11-18 июля).

Та же переводчица в заметке к рассказу «Звонок» [6] приводит сопоставление автора с героем романа «Подвиг» в предисловии Андреея Битова «Ясность бессмертия (Воспоминания непредставленного)» к сборнику стихов и прозы Набокова «Круг» (Ленинград, 1990). Лаймантас Йонушис в рецензии на перевод «Лолиты» цитирует статью Льва Аннинского «Возвращение к Набокову» из «Московских новостей» (1988, № 18, 1 мая): «Набоков – такое же дитя катастрофы, как Достоевский, только в отличие от Достоевского он не смотрит в бездну, а, отведя глаза, строит “над бездной”, и оттого выстраиваемая им жизнь так блестяще стилизована и так оптически непреложна» [7]. В отклике на сборник рассказов Набокова в литовском переводе приводится формула о «безукоризненном чувстве слова» из рецензии Виктора Ерофеева на книгу Брайана Бойда “Vladimir Nabokov. The Russian years” («Московские новости», 1992, № 12, 22 марта). Попутно отмечено, что произведения писателя на русском языке в последние годы хлынули, как из рога изобилия, а рецензируемый сборник по своей компактности и краткости включенных в него произведений удобен для первого знакомства с творчеством Набокова тех, кто этого еще не сделал по нехваткевремени [8]. Из обширной русской набоковианы в переводе на литовский появились лишь статья Михаила Геллера «Набоков и политика» из «Русской мысли» [9] и очерк о воспитании писателя из журнала «Домовой» [10], что отнюдь не означает неизвестности других материалов.

Подобно «возвращению» Набокова в СССР, где оно началось с появления в 1986 г. подборок стихов в журналах («Дружба народов», № 6; «Октябрь», № 11), продолжилось «Защитой Лужина» («Москва», 1986, № 12), «Кругом» («Огонёк», 1987, № 28), «Приглашением на казнь» («Родник», 1987, № 8-12, 1988, № 1-2), «Хватом» («Даугава», 1987, № 12) и после выхода в 1989 г. отдельных изданий романов и сборников прозы в известном смысле слова увенчалось массовым тиражированием «Лолиты» и выходом нескольких представительных сборников прозы и поэзии в 1990 г., на литовском языке Набоков явился сначала в периодике стихами (1988), далее рассказом (1989; тогда же на сцене Русского драматического театра Литвы шел спектакль по «Приглашению на казнь», автор инсценизации и режиссер Григорий Гладий), затем отдельно изданной «Лолитой» (1990).

Режиссерский дебют украинского киноактера не прошел незамеченным [11]: вильнюсская городская газета на русском и литовском языках опубликовала негодующее письмо недалекого читателя, обвинившего спектакль в извращении идеи романа, оценившего его как «сценическое бескультурье и хамство» и особенно возмущавшемуся «абсурдной эротикой» и обнаженными грудями Марфиньки, Эммочки, Цецилии: «С каких пор так обращаются со святымивещами?» [12]. Известному кино- и театральному критику Саулюсу Мацайтису пришлось (под двусмысленным заглавием «Осторожно: провокация») растолковывать смысл рискованных сцен: Цинциннат противопоставлен палачам, провокаторам и их молчаливым сообщникам – толпе, и неважно, по словам критика, раздевают его на сцене или одевают, важен тот моральный стержень, который не позволяет его сломить. Оружие палачей – жестокость, слащавость и спекуляция соблазнами свободы, в том числе и наготы. В спектакля она куда как далека от эротики и чувственной трактовки мира, так как «и женские груди, и имитация полового акта на сцене поданы так, что остаются лишь компонентом всеобщего бреда, мрачного гротеска» [13]. Постановка обсуждалась также и за пределами Литвы [14].

Самое потрясающее в литовской рецепции творчества В. Набокова – это, конечно, издание романа «Лолита» в литовском переводе также азбукой Брайля (1991). В особенно урожайные переводами 1991-1992 гг. вышли отдельными изданиями романы «Король, дама, валет», «Отчаяние», сборник рассказов. Ныне издано четыре романа писателя, а также фрагменты «Других берегов» в переводе поэта Вайдотаса Дауниса, «Истинной жизни Себастьяна Найта» и «Ады» в переводе Лаймантаса Йонушиса, два десятка рассказов, около восьмидесяти стихотворений, фрагменты лекций о зарубежной литературе и отрывок о пошлости из эссе о Гоголе. Не считая трех стихотворений («К свободе», «Мать», «Пасха»), переведенных Р. В. Цибульскайте, поэзия Набокова представлена исключительно переводами Витаутаса Рудокаса. Опытный (дебютная книга собственных стихов вышла в 1955 г.), но далеко не безукоризненный переводчик (Расула Гамзатова, Евгения Евтушенко, Кайсына Кулиева, Леонида Мартынова, Владимира Маяковского, Бориса Пастернака, Тициана Табидзе, Александра Твардовского) взялся за поэзию Набокова в конце 80-х гг. и перевел, по его словам, самые близкие его сердцу стихотворения [15].

Ставшая к концу 80-х гг. широко доступной (и более авторитетная, чем цитировавшаяся «Литовская советская энциклопедия») бостонская «Литовская энциклопедия» русские романы писателя оценивает как «крупный и оригинальный вклад в русскую литературу», отмечает деятельность Набокова-литературоведа и преподавателя, в Пнине усматривает его собственный портрет – «трагикомического русского профессора в провинциальном колледже США». Тема соприкосновения европейского интеллектуала с американской молодежью и технократией развернута в «Лолите». Здесь «стилистическая изобретательность, словесные ассоциации, воссоздание атмосферы, сочетание юмора, пафоса и гротеска достигают своей вершины». Вопреки утверждениям автора, его роман, помимо прочего, — «моральная критика Америки и вообще современной цивилизации»[16].

Подписанная инициалами A. L. статья в американской энциклопедии принадлежит Альгирдасу Ландсбергису, специалисту по англосаксонской литературе. Первый развернутый очерк творчества Набокова на литовском языке в популярном молодежном журнале “Jaunimo gretos” («Ряды молодежи») написан переводчиком американской литературы Лаймантасом Йонушисом [17]. Обстоятельнее представлен писатель в послесловии к переводу «Лолиты» Галиной Баужите-Чяпинскене, исследователем французской, английской, американской литератур. В единственной специальной работе по Набокову англистка Изольда Генюшене анализирует гротеск в «Приглашении на казнь» [18]. Таким образом, ситуация с Набоковым подтверждает наблюдение американского слависта литовского происхождения Римвидаса Шилбайориса о том, что «англисты украли у славистов русскую литературу» [19]. В цитируемом интервью Шилбайорис отметил академическую компетентность Набокова, не бывшего ни славистом, ни англистом, в комментариях к совершенно не читабельному, но абсолютно точному переводу «Евгения Онегина» продемонстрировавшему глубокие научные познания, но еще больше — веселой пародии.

«Кража» Набокова объяснима тем, что освобождение от пресса идеологизма, радикальное изменение русского литературного процесса, массовое «возвращение» «задержанной» литературы и литературы русского зарубежья застигли литовскую славистику врасплох и она оказалась попросту неготовой к приходу писателя. К такому писателю была, по всей видимости, не готова и массовая аудитория, воспитанная на эпигонском «реалистическом» письме: перевод «Круга» печатала ежедневная газета тиражом 113 тысяч экземпляров, «Обиды» — еженедельник Союза писателей в 20 тысяч экземпляров, «Случай из жизни» вышел в популярном журнале “Svyturys” («Маяк») с тиражом в 110 тысяч экземпляров, «Пассажир» и «Ужас» — в молодежном журнале “Nemunas” («Нямунас») с объявленным тиражом 30 100 экземпляров, в 1992 г. изданы сборник прозы, романы «Отчаяние» и «Король, дама, валет» тиражами соответственно в 25, 20 и 15 тысяч экземпляров. Тираж «Лолиты» в переводе Сигиты Папячкене (стихотворные тексты перевел Виргиниюс Гасилюнас) для страны в три миллиона жителей тоже достаточно большой — 50 000.

Расслоение читательской аудитории сделало не только немыслимыми сегодня такие тиражи литовского Набокова. Оно ставит под сомнение саму вероятность дальнейших переводов писателя: для читателя массового он не представляется привлекательным, а подлинный его читатель, несомненно, не испытывает сложностей с тем, чтобы читать его по-русски и по-английски.

А девять лет тому назад скандальная известность романа, опережающая знакомство с текстом, побудила Г. Баужите-Чяпинскене в послесловии «Магия действительности и воображения» к литовской «Лолите», во избежание плоского восприятия, подчеркивать сложность набоковской прозы и неоднозначность отношений действительности и творчества. По ее словам, сплав разнородных культурных, этнических, лингвистических и литературных традиций делает творчество Набокова головоломкой для литературной критики, и оценить его должным образом позволит лишь отказ от взгляда на его романы как на «зеркало жизни», прямо отражающее действительность и мнения автора. Набоков ставится в ряд металитературных писателей (Хорхе Луис Борхес, Джон Симмонс Барт, Сэмюэл Беккет), а краткие характеристики набоковских романов обращают внимание на их двупланность. «Машенька» представляет собой, с одной стороны, реалистическую картину жизни русской эмиграции в Берлине, с другой, — сознающее себя литературное произведение. «Король, дама, валет» убеждает в том, что для автора литература — условное искусство, а характерами можно играть как в карты. Сюжет романа внешне повторяет ситуацию «вечного треугольника», реализованную, в частности, в романе Эмиля Золя «Тереза Ракен», во Франце видится своего рода пародия на бальзаковского Растиньяка или Жюльена Сореля («Красное и черное» Стендаля), в Марте — вульгаризированная флоберовская Эмма Бовари. В аннотации перевода романа Рената Балтрушайтите повторила такую интерпретацию «немножко Эммы Бовари» Марты и «немножко Жюльена Сореля» Франца [20].

На понимании жизни и искусства как игры зиждется, по мнению Г. Баужите-Чяпинскене, и третий роман Набокова, искавшего, возможно, в художественном творчестве того же, что и Лужин, самый, пожалуй, близкий ему персонаж, — в шахматной игре. Ностальгия в «Подвиге» не объяснима обстоятельствами и скорее является иррациональным невротическим состоянием человека, не находящего себе места в мире. Близко к нему экзистенциальное беспокойство — основной мотив «Отчаяния». Неожиданная развязка одного из самых сложных романов Набокова обнажает фиктивность сюрреалистического мира «Приглашения наказнь». «Дар» литовская исследовательница характеризует как своеобразный комментарий русской литературной критики и в то же время как ключ к творчеству Набокова, его видению действительности, места и миссии человека.

Первый англоязычный роман «Истинная жизнь Себастьяна Найта» с последним русским романом объединяет проблема художественного изображения личности и ее биографии. То и дело исчезающая грань, отделяющая повествователя от объекта его расследования, заставляет воспринимать повествование едва ли не автобиографией Себастьяна, а роман — творческим претворением биографии Набокова, тем более, что сюжеты и темы романов Найта вызывают ассоциации с его произведениями. Краткий обзор романного творчества писателя до «Лолиты» убеждает, что писатель никогда не создавал произведений, непосредственно отражающих жизненные реалии. Понимание этого необходимо для того, чтобы не счесть роман порнографическим, а секс — его основным объектом.

Отметив попытку французского критика Дени де Ружмона выявить в романе схему Тристана и Изольды, рассеянные в «Лолите» сопоставления с Данте и Беатриче, с сюжетом биографии Эдгара Аллана По, с фрейдистским мифом, Баужите-Чяпинскене вводит роман в общий контекст литературы ХХ в. Набоков использовал хорошо знакомые ему традиции западного романа; естественно напрашиваются параллели (отчасти подсказанные самим писателем) с творчеством Джеймса Джойса, Франца Кафки, Андрея Белого, Марселя Пруста. Ближайший аналог формы записок персонажа, характерной и для классической, и для современной литературы, исследовательница видит в «Черном принце» Айрис Мердок. В жанровом отношении «Лолита» возводится к роману странствования или плутовскому роману: Гумберт — человек “без корней”, европеец, заброшенный обстоятельствами в мир непривычной культуры, а большую часть романа составляют скитания Гумберта и Лолиты по штатам. Странствия обнаруживают несоответствие человека и окружающей его механической вещной среды, вызывающее экзистенциальное беспокойство и чувство отчуждения.

Последующие англоязычные романы Набокова литовская исследовательница так или иначе соотносит с «Лолитой», что естественно для послесловия именно к этому роману. Главный герой романа «Пнин» оценивается как один из интереснейших, наряду с Гумбертом, эксцентриков Набокова. Из последних романов к «Лолите» ближе всего «Ада», в котором особенно ярко выражена сопоставление и противопоставление действительности и художественного вымысла и металитературная природа изучающей себя и себя создающей повествовательной техники. Наслаждение от самого создания разных структур присуще всем последним произведениям Набокова («Бледный огонь», «Прозрачные вещи», «Посмотри на арлекинов!»). Это позволяет причислять писателя к «фабуляторам» [21].

Таким образом, помимо естественного для первого знакомства внимания к сюжетике и характерологии, в обсуждении наследия писателя на передний план выходила проблематика соотношения жизни и литературы, «действительности и воображения». Необычный для массового читателя подход писателя к Wahrheit und Dichtung как бы оправдывался парадоксальностью фигуры «русско-американского писателя» (Л. Йонушис; то же определение в заметке переводчицы [22]), «американского писателя русского происхождения», по определению издательской аннотации к «Лолите», характеризуемой как «лирико-психологический рассказ о безумной страсти мужчины к юной девочке, переросшей в подлинную любовь, но закончившейся трагедией». В краткой заметке Юрия Григорьева, предваряющей публикацию «Лолиты» в русской версии журнала «Ряды молодежи», Набоков назван «русско-американским писателем», а его роман – «книгой о душе, которая по неведению попала в когти дьявола» (1989, № 3, март, с. 32). Напротив, аннотация к сборнику 12 рассказов Набокова называет его одним из крупнейших русских писателей, который заново обрел себя в Америке в творчестве на английском языке. Более того, в мировой литературе «Набоков был словно последним дуновением русского серебряного века» [23], в газетном анонсе издания он назван одним из самых выдающихся русских писателей ХХ века [24]. Тем не менее в библиотеке им. Адама Мицкевича, одной из крупнейших вильнюсских библиотек, книги Набокова до сих пор стоят на полке американской литературы.

Каким же предстал писатель в своем литовском обличье? Похож ли Vladimiras Nabokovas на самого себя? Близость литовского языка, в частности, по синтаксису и словообразовательным моделям русскому должна бы обеспечивать некоторое сходство. В «Лолите» вывеска «Автора убили» («Автомобили») удачно передана “Autoriu myli” («Любят автора», ср. automobiliai), рекламный каламбур Тристан и три женских стана в кино — Tristanas ir trys Anos kine («Тристан и три Анны в кино»). Не обошлось и без неизбежных утрат. Скажем, обыгрывание Гумбертом имени Ваткинс, а автором — сюжетной линии в едином лейтмотивном кроватки — Кроваткинс — койки — Койкинс — покойница — покойку С. Папячкене передала двумя сериями Vatkinsai – lovutes — Lovatkinsas — lovutes — Lovatkinsas и velione — lovelione (velione«покойница», lovute«кроватка»). Литовское keturiolika metu, languotas sijonelis ir — del ritmo — berete, kreiptis i serifa Fiseri, Fiserifa, Fiseritma достаточно точно воспроизводит четырнадцать лет, юбка в клетку и, в рифму, берет, обращаться к шерифу Фишеру, Фишерифу, Фишерифму, но, вопреки смыслу слов, не содержит ни ритма, ни рифмы. Внутренняя рифма и метр трехстишия Я не люблю вас, доктор Блю, а почему вас не люблю, я сам не знаю, доктор Блю в переводе утрачены: As nemyliu jusu, daktare Bliu, o kodel nemyliu, pats nesuprantu, daktare Bliu.

Перестановкой глухой и звонкой pucinys nebatiko(вместо bucinys nepatiko«поцелуй не понравился») формально соответствует русскому пыл блох, но каламбур не получился. Утеряна каламбурность и в других случаях, ср. жарко — “жаннадарково” и karstai — “zanadarkiskai”. Пришлось снабжать ссылкой на непереводимую игру слов палач — Аппалачских гор — Аппалачие и в Эльфинстоне (не дай Бог никому услышать их стон), распространимой и на Эльфинстон (он у них тонкий, но страшный). Доктор Айвор (Ай-да-вор!) переведен какdaktaras Aivoras (Ai da vor) с пояснением русских слов в примечании. Ни по-литовски, ни по-русски невозможно расшифровать игривую запись Куильти в мотеле Adamas N. Epilinteris, Esnopas, Ilinojus (Адам Н. Епилинтер, Есно, Иллиной).

Л. Йонушис отметил неточности перевода С. Папячкене, подчеркнув, что совершенного перевода не может быть, и привел примеры удачной передачи «пышного ритма» набоковской прозы. А Виргиниюс Кинчинайтис перевод назвал «мягко говоря, неудачным». Только эта единственная оценка в заключительной фразе обнаруживает рецензию в эссе, блестяще стилизованном под обращения Гумберта к Лолите, самому себе и читателям. Его «вулкан рафинированного солипсизма», эту «симультанно умножающуюся, живую, пестроязычную ткань текстуальностей» немыслимо представить рядовой страстью педофила [25]. Перевод «Лолиты» поэт, прозаик, драматург Маркас Зингерис назвал неудачей не столько переводчика, сколько национальной культуры в целом, не вполне готовой к освоению набоковского творчества, — хотя бы потому, что «литовский салонный язык едва протер глаза в довоенном Каунасе». Неудача ждет «Лолиту» по-литовски уже в первых строках романа, так как в нем писатель играет аллюзиями «Аннабель Ли», между тем достойного перевода стихотворения Эдгара По нет [26].

Если говорить о частностях подобного рода, то, например, Рита Цибульскайте в переводе рассказа «Облако, озеро, башня» (песенка в переводе Симаса Рачюнаса) Мы слизь. Реченная есть ложь, не мудрствуя лукаво, оставила на русском языке, а о румяном восклицании обратила в «о робком восклицании»[27]. Проще было Дайве Петраускайте, нашедшую для «Обиды» аналогичную литовскую считалку о зайце и охотнике [28]. Переводить Набокова со всей его виртуозной игрой звуков, слов, смыслов, по словам М. Зингериса, невозможно, но необходимо. Но поверхностное знание языка порождает стилистические неточности и прямые ошибки, вроде перевода замóк как зáмок [29]. В разрешении неразрешимой задачи Р. Цибульскайте в сборник двенадцати рассказов Набокова поместила «Звонок» в версии перевода, стилистической шлифовкой отличной от первоначально опубликованного варианта. В ряде случаев перевод удалось усовершенствовать, — например, snekta точнее, чем kalba, отвечает речи (накрапывала русская речь). И все же смех — с прищуринкой, с прибауткой — это ни «смех, — такой с шельмовским подмигиванием», ни «с подмигиваниями, с хлёсткими / гибкими словами».

Особую сложность доставляет многозначность и едва ощутимая метафоричность набоковского, — если не вообще русского, — слова, при которых равно неудачны попытки передать бисерный осенний дождь и «бусинный осенний дождь», и «мелкий осенний дождь». Приемлемая адекватность перевода заведомо недостижима в силу разницы натуральных языков и исторически сложившихся языков литературы. В истории языка литовской литераторы нет ничего подобного русскому культурному двуязычию и церковнославянской языковой традиции, вследствие чего в литовском языке отсутствуют имеющиеся в русском стилистические регистры и, соответственно, возможность разнообразных игр с их переключениями. Невозможно передать литературность засим и бранных испытаний в манерной речи Германа («Отчаяние»), — так же, как и просторечность евойных. Этому удобному слову рассказчик определяет место в калашном ряду; в переводе отблеск смысла усеченной пословицы совершенно отсутствует (metas jam i apyvarta«пора ему в оборот»). Стилистически нейтральное valstietis «крестьянин», которому равно по объему понятия и эмоциональной окраске zemdirbys«земледелец», отсутствием экспрессивного, стилевого и идеологического оттенков не соответствует слову мужик в штампах Лиды (настоящий русский мужик). Их соотнесенность с мнением Германа о немецком мужике (немецкий мужик старомоден и стыдлив) по меньшей мере ослаблена тем, что в переводе использовано другое слово – «селянин», «житель деревни» (kaimietis), что, в свою очередь, сказывается на совокупности текстовых реляций Лида – Герман.

Различия языков связаны с отличиями культур и лежащих в их основе религиозных традиций. Примером служит «Возвращение Чорба»: нейтральное «испытание» (ismeginimas) не создает подтекстовых ассоциаций мучительного и сладкого искуса героя с иноческим служением; paveikslas – «картина, (литературный) образ, вид (моря, например)» и не столь многозначно, как русское образ, в частности, из-за несходства понимания сути иконы православием и доминирующим в Литве католичеством

Примечательны три литовских эквивалента образу в словах госпожи Отт (не знаю, чем именно этот образ заслужил такой длительный успех) в «Сказке»: в одном и том же 1992 г. рассказ опубликован трижды в трех различных переводах (печать 1991 г. сообщала также о планах экранизации «Сказки» Литовской киностудией). У Арвидаса Валиониса здесь стоит pavidalas («вид, форма»), у Диты Григоните tirazas («тираж»), у Р. В. Цибульскайте portretas («портрет»). Вероятно, к рассказу привлекают несложный сюжет, мнимая дидактичность, обыгрывание элементов романтической фантастики и обманчиво знакомый фольклорный мотив договора и его нарушения. Три перевода образуют благодарный фон, на котором отчетливее видны и набоковское мастерство, и диапазон ресурсов литовского языка.

Эрвин у Валиониса восторг фантазии «не раз испытал» и тротуар «исследовал», у Григоните — восторг «был привычен» и «изучал», у Цибульскайте – «хорошо знал» (как у Набокова — хорошо это знал) и «обрабатывал» (разрабатывал). Небо сплошь розоватое в одном переводе – «светло-розовое» (А. Валионис), в другом – «почти светло-красное» (Д. Григоните), в третьем – «светло-красное, красноватое» (Р. Цибульскайте). Признание госпожи Отт, принятое было за иносказание, воспринимается Эрвином в переводах как «предсказание» («это было похоже на предсказание», А. Валионис), как «только так себе, игра» (Д. Григоните) или «аллегория» (Р. Цибульскайте). Набоковское медовым тенором заливался соседский граммофон также дает три варианта: «заливался ласковый тенор граммофона соседа» (А. Валионис), «сладким тенором играл граммофон соседей» (Д. Григоните), «сладким тенором тянул мелодию граммофон соседей» (Р. Цибульскайте).

Сопоставление переводов друг с другом и с исходным текстом заставляют видеть в самых добросовестных переводах Набокова не конгениальные оригиналу иноязыковые его воплощения, но очень точные сюжетные пересказы. Приведенные замечания М. Зингериса указывают на выявленную попытками перевести Набокова разницу между литовским литературным языком и русским, — «основную разницу в историческом плане», подобную той, которую сам писатель находил, в связи с собственным опытом русской «Лолиты», «между зеленым русским литературным языком и зрелым, как лопающаяся по швам смоква, языком английским: между гениальным, но еще не достаточно образованным, а иногда довольно безвкусным юношей, и маститым гением, соединяющим в себе запасы пестрого знания с полной свободой духа» («Постскриптум к русскому изданию»).

Примечания

1. Lietuviskoji tarybine enciklopedija. T. 8. Vilnius, 1981. P. 57

2. См: T. Venclova. Tekstai apie tekstus. Chicago, 1985. P. 115. Статья на английском языке вышла в журнале “Lituanus” (Чикаго; 1979, Nr. 2), переиздана в сборнике: T. Venclova. Vilties formos: Eseistika ir publicistika. Vilnius, 1992. P. 366-381.

3. T. Venclova. Tekstai apie tekstus. Chicago, 1985. P. 121-122. Имеются английский, польский, португальский переводы статьи; переиздана в сборнике: T. Venclova. Vilties formos. P. 366-381.

4. А. Пятигорский. Чуть-чуть о философии Владимира Набокова // Континент. 1978. № 15. С. 313.

5. V. Nabokovas. Ratas / Is rusu kalbos verte Rita Cibulskaite // Kauno tiesa. 1989. Nr. 101 (12885), balandzio 30. P. 4-5.

6. V. Nabokovas. Skambutis / Verte R. V. Cibulskaite // Kauno laikas. Nr. 147 (182), rugpjucio 1. P. 5.

7. L. Jonusys. Dvasinis skaidris komercijos fone // Siaures Atenai. 1990. Nr. 47, gruodzio 26. P. 16.

8. [V. Satkuviene?] Laiskas Rusijon [rec. ad op.: V. Nabokovas. Laiskas Rusijon. Vilnius, 1992] // Amzius. 1993. Nr. 21 (104), geguzes 22-28. P. 10.

9. M. Geller. Nabokovas ir politika / Verte S. D. [Solveiga Daugirdaite?] // Siaures Atenai. 1993. Nr. 38 (183), spalio 10. P. 6.

10. Nabokovo auklejimas // Respublika 1995. Nr. 242 (1652), spalio 14 (Julius). P. 4.

11. Ср.: Т. Балтушникене. В двух шагах от плахи // Советская Литва. 1989. № 104 (13917), 4 мая.

12. Z. Vicys. Apsinuogino // Vakarines naujienos. 1990. Nr. 15 (9725), sausio 18 d.

13. S. Macaitis. Atsargiai: provokacija: Kritiko atsakymai i vakar isspausdinta Z. Vicio laiska “Apsinuogino” // Vakarines naujienos. 1990. Nr. 16-17 (9726-9727), sausio 19 d. P. 6.

14. См. анализ спектакля и оценку как одной из лучших постановок Набокова: И. Багратиони-Мухранели. По направлению к Набокову // Театр. 1992. № 2. С. 74-75.

15. Tebunie kaip paskutine ispazintis. Poeta ir verteja Vytauta Rudoka kalbina Vladas Simkus // Metai. 1998. Nr. 2, vasaris. P. 112.

16. Lietuviu enciklopedija. T. XIX: Mintis — Naronowicz. Boston, 1959. P. 459-460.

17. L. Jonusys. Tobulas zodziu pasaulis (Apie rasytoja V. Nabokova) // Jaunimo gretos. 1989. Nr. 8. P. 12-13.

18. I. G. Geniusiene. The role of the grotesque in Vl. Nabokov’s novel “Invitation to a Beheading” // Literatura. 1993. T. 35, sas. 3. P. 42-46.

19. Tautiskumas is daugelio elementu. Su Ohajo valstijos universiteto slavistikos profesorium Rimvydu Silbajoriu kalbasi Sigitas Geda // Siaures Atenai. 1993. Nr. 20 (165), geguzes 21. P. 3.

20. R. Baltrusaityte. [rec. ad op.:] V. Nabokovas. Karalius, dama, valetas. Vilnius, 1992 // Respublika. 1993. Nr. 78 (956), balandzio 27. P. 14.

21. G. Bauzyte-Cepinskiene. Tikroves ir vaizduotes magija // V. Nabokovas. Lolita. Romanas / Is rusu kalbos verte Sigita Papeckiene. Vilnius, 1990. P. 345-355.

22. V. Nabokovas. Gyvenimiskas atsitikimas: Apsakymas / Verte R. V. Cibulskaite // Svyturys. 1991. Nr. 9 (1017), geguze. P. 12.

23. V. Nabokovas. Laiskas Rusijon: Apsakymai / Is rusu kalbos isverte Rita V. Cibulskaite. Vilnius, 1992.

24. См.: Naujasis dienovidis. 1992. Nr. 27-28, liepos 3-17. P. 16.

25. V. Kincinaitis. Reverence “Lolitai” // Krantai. 1990. Nr. 11-12 (23-24), lapkritis-gruodis. P. 104-105.

26. Zingeris M. Drugelis jusu kolekcijai // Literatura ir menas. 1993. Nr. 10 (2413), kovo 6. P. 5.

27. Nabokovas V. Debesis, ezeras, bokstas / Verte R. V. Cibulskaite // Proskyna. 1992. Nr. 1 (19). P. 61-64.

28. Nabokovas V. Skriauda / Verte Daiva Petrauskaite // Literatura ir menas. 1991. Nr. 10 (2310), kovo 9. P. 4-5.

29. Zingeris M. Drugelis jusu kolekcijai // Kauno laikas. 1993. Nr. 37 (577), vasario 27.

Литовская набоковиана (постоянно обновляющаяся)
1. Библиография переводов на литовский язык

1988

Pavasaris; Kambarys; Nuotrauka; “Kazkas pernakt sudet negali bluosto…”; Metines; Tylus gausmas [: Стихи ] / Verte V. Rudokas // Pergale. Nr. 7. P. 96-100.

1989

Ratas [: Apsakymas] / Verte R. Cibulskaite // Kauno tiesa. Nr. 101 (12885), balandzio 30. P. 4-5.

1990

Lolita: Romanas / I rusu kalbos verte S. Papeckiene; [Baig. str. “Tikroves ir vaizduotes magija”, p. 345-355, G. Bauzytes-Cepinskienes]. Vilnius: Vaga. 355 p.

Istrauka is romano “Tikrasis Sebastiano Naito gyvenimas” / Is anglu k. verte L. Jonusys // Siaures Atenai. Nr. 39, spalio 31. P. 2.

Vladimir Nabokov apie knyga “Lolita”: Baigiamasis zodis pirmajam amerikietiskam leidimui / Is anglu k. verte ir komentavo L. Jonusys // Siaures Atenai. Nr. 47, gruodzio 26. P. 7.

1991

Kiti krantai [: Istraukos is autobiografinio romano] / Is rusu k. verte V. Daunys // Krantai. Nr. 1 (25), sausis. P. 17-21.

Franz Kafka (1882-1942). “Metamorfozes” (1915) / Is anglu k. verte M. Zukaite // Proskyna. Nr. 2 (11). P. 71-81.

Marcel Proust (1871-1922). “Svano puseje” (1913) / Is anglu k. verte M. Zukaite // Proskyna. Nr. 3 (12). P. 136-148.

Skriauda [: Apsakymas] / Verte D. Petrauskaite // Literatura ir menas. Nr. 10 (2310), kovo 9. P. 4-5.

Grazuole / Verte R. V. Cibulskaite // Dienovidis. Nr. 16 (24), balandzio. 27 — geguzes 4. P. 4.

Gyvenimiskas atsitikimas: Apsakymas / Verte R. V. Cibulskaite // Svyturys. 1991. Nr. 9 (1017), geguze. P. 12-13.

Keleivis; Siaubas [: Du apsakymai] / Is rusu k. verte R. V. Cibulskaite // Nemunas. Nr. 7 (292). P. 45-48.

Sapnai [: Стихи] / Verte V. Rudokas // Siaures Atenai. Nr. 28 (75), liepos 17. P. 2.

“Nelaisvej as, nelaisvej as, nelaisvej…”; “Is tamsiai melsvo debesies zvelgi tu…”; Traukinys; Namo; Klajunai; Mirtis; “Menu, kaip atejai…”; Rusijai [: Стихи] / Verte V. Rudokas // Metai. Nr. 8. P. 38-42.

Skambutis [: Apsakymas] / Verte R. V. Cibulskaite // Kauno laikas. Nr. 147 (182), rugpjucio 1. P. 5; nr. 149 (184). P. 5.

1992

Debesis, ezeras, bokstas [: Apsakymas] / Is rusu k. verte R. V. Cibulskaite // Proskyna. Nr. 1 (19). P. 61-64.

Pasaka / Verte A. Valionis // Literatura ir menas. Nr. 25 (2376), birzelio 20. P. 7, 10.

Pasaka [: Apsakymas] / Verte D. Grigonyte // Svyturys. Nr. 14 (1046), rugpjutis. P. 22-24.

Lolita: istraukos su intarpais [: Istraukos is romano] / Is anglu k. verte ir komentavo L. Jonusys // Zaltvyksle. Nr. 9/10. P. 92-97.

Laisvei; Mano motinai; Velykos [:Стихи] / Verte R. V. Cibulskaite // Svyturys. Nr. 16 (1048), spalis. P. 7.

Karalius, dama, valetas: Romanas / Verte R. V. Cibulskaite. Vilnius: Alna litera. 192 p.

Laiskas Rusijon: Apsakymai [Pasaka; Apsilankymas muziejuje; Terra incognita; L. I. Sigajevo atminimui; Mitruolis; Corbo sugrizimas; Malone; Skambutis; Bulvinis Elfas; Pilgramas; Ultima Thule; Laiskas Rusijon] / Is rusu k. isverte R. V. Cibulskaite. Vilnius: Taura. 142 p.

Neviltis: Romanas / Is rusu k. verte R. V. Cibulskaite. Vilnius: Lietuvos rasytoju sajungos leidykla. 112 p.

“Akis uzmerkiu…”; “Kaip ta blyski ausra bemat praeina…”; Regejimas; Baigtis; Sapnas; “Prastai su atmintim…” [: Стихи] / Verte V. Rudokas // Poezijos pavasaris: Almanachas. Vilnius: Vaga. P. 252-256.

1993

Vaidinimas; Uldaborgas; “Mes tai vadinam menuliu…”; Busimam skaitytojui [: Стихи] / Verte V. Rudokas // Svyturys. Nr. 2 (1052), vasaris. P. 22.

Audra; Bus sitaip; “Mokytiniu apsuptas, per soda…”: Dostojevskio mirties metinems; “Meneseta nakti svetainej dulketoj…”; “Kai deimanto laiptais pakilsiu po viskam…”; Vilkiukas [: Стихи] / Verte V. Rudokas // Nemunas. Nr. 7-8 (316-317), liepa-rugpjutis. P. 38-39.

Metrai; Austant; Susaudymas; Kinematografas; L’inconnue de la Seine; Poetai [: Стихи] / Verte V. Rudokas // Literatura ir menas. Nr. 49 (2452), gruodzio 4. P. 6.

1994

“Su tavim taip tikejom…”; “Pusynu, genio pasiilges…”; Virsune; “Tas metas nuostabus…”; Pirmoji meile; Sapnas; Rojuje; Nebaigtas juodrastis; “Keturis desimtmecius ne zenklo…” [: Стихи] / Verte V. Rudokas // Kulturos barai. Nr. 2. P. 45-48.

Kvietimas bausmei: Alegorinis romanas / Is rusu k. verte A. Evertas. Kaunas: Europa. 137 p.

Kaledos: Apsakymas / Is rusu k. verte Z. Skrodyte // Seima. Nr. 6 (267), birzelis. P. 24, 26-27.

1996

Netikeliai ir niekyste [: Ese] / Verte A. S. [Alvydas Slepikas?] // Literatura ir menas. Nr. 47 (2605), lapkricio 23. P. 13.

“Su manim kalbeki atvirai tu…”; “Yra Kastalijos skersgatvy vietele…”; Provansas; Motina; Bilietas [: Стихи] / Verte V. Rudokas // Metai. Nr. 11-12. P. 66-69.

1998

Rusia; V. S.; Tevynei; Svetys; “Nakties klajonems man nereikia nieko…”; Langas; “Trikampis pats, dvisparnis, be koju…”; Akis; “Kokias batalijas bepiestu ten ant sienu…”; “Kaip as megau eiles Gumiliovo…” [: Стихи] / Verte V. Rudokas // Literatura ir menas. Nr. 7 (2679), vasario 14. P. 6.

1999

Septyni eilerasciai: 1. “Kaip prie eilerascio be galios…”; 2. “Saule zaidzia mano dirbtuveje…”; 3. “Nuo tuo, kas sirdi mano grudina…”; 4. “Vakaras semas, ilgokas…”; 5. “Ar laimes blyksniai, ar nelaime…”; 6. “Yra toks sapnas. Ir kiekviena karta…”; 7. “Ar ziemos pilkos nuplove…” [:Стихи] / Verte V. Rudokas // Dienovidis. Nr. 16 (418), balandzio 23–29. P. 8.

Riteris («Esu senoj pily. Skliautuotos arkos…»); «Kaip laukiu visuomet svajingu tu naktu…»; Debesys: I. «Su saule lyjant zeri tarsi aukso stygos…», II. «As myliu debesis arti laidos…»; «Bastaus visur… Bet kaip pamirst? Nuo vejo…»; «Menu ireminta svajone…»; Seselis («Kelioms naktims i mus miesteli…») [: Стихи] / Verte V. Rudokas // Literatura ir menas. Nr. 18 (2742), geguzes 1. P. 6.

Ada. Romano istrauka / Is anglu k. verte L. Jonusys //Literatura ir menas. Nr. 18 (2742), geguzes 1. P. 7

That in Aleppo Once… (1943): Kai viena karta Alepo… / Is anglu kalbos verte Jeronimas Brazaitis // Kulturos barai. 1999. Nr. . 8/9 (417/418). 68-72.

2. Прозаические произведения в переводах на литовский язык

Ада [фрагмент]: Ada. Romano istrauka / Is anglu k. verte L. Jonusys //Literatura ir menas. Nr. 18 (2742), geguzes 1. P. 7

Благость: Malone / Verte R. V. Cibulskaite // Laiskas Rusijon. Vilnius: Taura, 1992. P. 59-64.

Возвращение Чорба: Corbo sugrizimas / Verte R. V. Cibulskaite // Laiskas Rusijon. P. 51-59.

Другие берега [фрагменты: предисловие; гл. 1, 1; гл. 3, 6]: Kiti krantai / Verte V. Daunys // Krantai. 1991. Nr. 1 (25). P. 17-21.

Звонок: 1) Skambutis / Verte R. V. Cibulskaite // Kauno laikas. 1991. Nr. 147 (182), rugpjucio 1. P. 5; nr. 149 (184). P. 5; 2) Skambutis / Verte R. V. Cibulskaite // Laiskas Rusijon. P. 64-75.

Истинная жизнь Себастьяна Найта [фрагмент]: Tikrasis Sebastiano Naito gyvenimas / Is anglu kalbos verte L. Jonusys // Siaures Atenai. 1990. Nr. 39, spalio 31. P. 2.

Картофельный Эльф: Bulvinis Elfas / Verte R. V. Cibulskaite // Laiskas Rusijon. P. 75-96.

Король, дама, валет: Karalius, dama, valetas / Verte R. V. Cibulskaite. Vilnius: Alna litera, 1992. 192 p.

Круг: Ratas / Verte R. Cibulskaite // Kauno tiesa. 1989. Nr. 101 (12885), balandzio 30. P. 4-5.

Красавица: Grazuole / Verte R. V. Cibulskaite // Dienovidis. 1991. Nr. 16 (24), balandzio. 27 — geguzes 4. P. 4.

Лолита: Lolita / Verte S. Papeckiene. Vilnius: Vaga, 1990. 355 p.

Лолита [фрагменты]: Lolita: istraukos su intarpais / Is anglu k. verte L. Jonusys // Zaltvyksle. 1992. Nr. 9/10. P. 92-97.

Обида: Skriauda / Verte D. Petrauskaite // Literatura ir menas. 1991. Nr. 10 (2310), kovo 9. P. 4-5.

Облако, озеро, башня: Debesis, ezeras, bokstas / Verte R. V. Cibulskaite // Proskyna. 1992. Nr. 1 (19). P. 61-64.

Отчаяние: Neviltis / Verte R. V. Cibulskaite. Vilnius: Lietuvos rasytoju sajungos leidykla, 1992. 112 p.

Памяти Л. И. Шигаева: L. I. Sigajevo atminimui / Verte Rita V. Cibulskaite // Laiskas Rusijon. P. 34-41.

Пильграм: Pilgramas / Verte Rita V. Cibulskaite // Laiskas Rusijon. P. 97-110.

Письмо в Россию: Laiskas Rusijon / Verte R. V. Cibulskaite // Laiskas Rusijon. P. 136-140.

Пассажир: Keleivis / Verte R. V. Cibulskaite // Nemunas. 1991. Nr. 7 (292). P. 45-47.

Посещение музея: Apsilankymas muziejuje / Verte R. V. Cibulskaite // Laiskas Rusijon. P. 17-26.

Приглашение на казнь: Kvietimas bausmei / Verte A. Evertas. Kaunas: Europa, 1994. 137 p.

Рождество: Kaledos / Verte Z. Skrodyte // Seima. 1994. Nr. 6 (267), birzelis. P. 24, 26-27.

Сказка: 1) Pasaka / Verte R. V. Cibulskaite // Laiskas Rusijon. P. 5-16; 2) Pasaka / Verte D. Grigonyte // Svyturys. 1992. Nr. 14 (1046). P. 22-24; 3) Pasaka / Verte A. Valionis // Literatura ir menas. 1992. Nr. 25 (2376), birzelio 20. P. 7, 10.

Случай из жизни: Gyvenimiskas atsitikimas / Verte R. V. Cibulskaite // Svyturys. 1991. Nr. 9 (1017). P. 12-13.

That in Aleppo Once… (1943): Kai viena karta Alepo… / Is anglu kalbos verte Jeronimas Brazaitis // Kulturos barai. 1999. Nr. . 8/9 (417/418). 68-72.

Terra incognita: Terra incognita / Verte R. V. Cibulskaite // Laiskas Rusijon. P. 26-34.

Ужас: Siaubas / Verte R. V. Cibulskaite // Nemunas. 1991. Nr. 7 (292). P. 47-48.

Ultima Thule: Ultima Thule / Verte R. V. Cibulskaite // Laiskas Rusijon. P. 111-136.

Хват: Mitruolis / Verte R. V. Cibulskaite // Laiskas Rusijon. P. 42-51.

3. Стихи в переводах на литовский язык

Билет («На фабрике немецкой, вот сейчас…») (1927): Bilietas / Verte V. Rudokas // Metai. 1996. Nr. 11-12.

«Будь со мной прозрачнее и проще…»: “Su manim kalbeki atvirai tu… ” / Verte V. Rudokas // Metai. 1996. Nr. 11-12.

Вершина: Virsune / Verte V. Rudokas // Kulturos barai. 1994. Nr. 2.

Весна: Pavasaris / Verte V. Rudokas // Pergale. 1988. Nr. 7.

«Вечер дымчат и долог…»: “Vakaras semas, ilgokas…”/ Verte V. Rudokas // Dienovidis. 1999. Nr. 16 (418), balandzio 23–29. P. 8.

Видение (1924): Regejimas / Verte V. Rudokas // Poezijos pavasaris: Almanachas. Vilnius, 1992.

«В кастальском переулке есть лавчонка…»: “Yra Kastalijos skersgatvy vietele…” / Verte V. Rudokas // Metai. 1996. Nr. 11-12.

«В неволе я, в неволе я, в неволе!..»: “Nelaisvej as, nelaisvej as, nelaisvej… ” / Verte V. Rudokas // Metai. 1991. Nr. 8.

Волчонок («Один, в Рождественскую ночь, скулит…») (1922): Vilkiukas / Verte V. Rudokas // Nemunas. 1993. Nr. 7-8 (316-317).

В поезде («Я выехал давно, и вечер не родной…»): Traukinys Verte V. Rudokas // Metai. 1991. Nr. 8.

«В полнолунье, в гостиной пыльной и пышной…» (1923): “Meneseta nakti svetainej dulketoj…” / Verte V. Rudokas // Nemunas. 1993. Nr. 7-8 (316-317).

В раю: Rojuje / Verte V. Rudokas // Kulturos barai. 1994. Nr. 2.

«Все, отчего оно сжималось…»: “Nuo tuo, kas sirdi mano grudina…” / Verte V. Rudokas // Dienovidis. 1999. Nr. 16 (418), balandzio 23–29. P. 8.

В. Ш. (1922): V. S. / Verte V. Rudokas // Literatura ir menas. 1998. Nr. 7 (2679).

«Глаза прикрою – и мгновенно…» (1923): “Akis uzmerkiu…” / Verte V. Rudokas // Poezijos pavasaris. Vilnius, 1992.

Годовщина: Metines / Verte V. Rudokas // Pergale. 1988. Nr. 7.

Гость (1924): Svetys / Verte V. Rudokas // Literatura ir menas. 1998. Nr. 7 (2679).

Гроза (1923): Audra / Verte V. Rudokas // Nemunas. 1993. Nr. 7-8 (316-317).

«Для странствия ночного мне не надо…» (1929): “Nakties klajonems man nereikia nieko…” / Verte V. Rudokas // Literatura ir menas. 1998. Nr. 7 (2679).

Домой («На мызу, милые! Ямщик…»): Namo / Verte V. Rudokas // Metai. 1991. Nr. 8.

«Зимы ли серые смыли…» (1953): Ar ziemos pilkos nuplove…” / Verte V. Rudokas // Dienovidis. 1999. Nr. 16 (418), balandzio 23–29. P. 8.

Исход (1924): Baigtis / Verte V. Rudokas // Poezijos pavasaris. Vilnius, 1992.

«Как бледная заря, мой стих негромок…» (1923): “Kaip ta blyski ausra bemat praeina…” / Verte V. Rudokas // Poezijos pavasaris. Vilnius, 1992.

«Как над стихами силы средней…» (1956): “Kaip prie eilerascio be galios…” / Verte V. Rudokas // Dienovidis. 1999. Nr. 16 (418), balandzio 23–29. P. 8.

«Каким бы полотном батал